Положение дел и воля к власти. Почему перемен не бывает без слома правил

«Не будьте самкой шимпанзе, которая везде таскает труп своего детеныша»

Теперь уже ясно: второй срок Трампа — это трагедия. Давайте поговорим о том, что это значит и как теперь быть.

Трагедия — это не просто рандомный балаган. У трагедии обычно есть формальная сюжетная линия. Её законы беспощадны. Недостаточно просто потерпеть поражение. Поражение само по себе — не трагедия. Если только у тебя не было реального шанса на победу.

Случайное поражение — тоже не трагедия. Трагедия должна быть неизбежной. Поражение должно вытекать из трагического изъяна. И так далее. Всё по стандартным правилам.

В трагедии должны быть свои герои и их героические приключения. Любой, кто хоть что-то знает об администрации Трампа, понимает, что в основном она состоит из реальных людей, которые значительную часть своей юности и молодости находились под нескончаемым преследованием — со стороны общества, профессиональной сферы, а нередко и государства — лишь за то, что осмеливались называть вещи своими именами. Думаю, невозможно преувеличить число по-настоящему выдающихся людей, которые пошли работать в администрацию Трампа. Друзья, которых мы обрели по пути, и всё такое.

Увы! Моральной победы героя недостаточно. Мёртвых, но нравственно безупречных героев много. А живых злодеев не так-то просто победить. Нам нужна физическая победа. Более того, если бы мне пришлось выбирать между физической и моральной победой, я бы выбрал первую. Но вместе они дают эффект, перед которым невозможно устоять и который невозможно обратить вспять, — и я не думаю, что между ними вообще обязательно выбирать. Но, к сожалению, такого сочетания у нас нет.

Мы могли бы победить. Но не побеждаем. И это, вообще-то, принципиально важное различие! Знаю, звучит странно. Но в этом суть трагедии.

Герои побеждают не потому, что они герои, а злодеи проигрывают не потому, что они злодеи. Это так называемая «ошибка справедливого мира» — по сути, разновидность христианства, но еретическая и неверная его версия. Классический трагичный изъян!

На самом деле все наши неудачи и поражения можно свести к одной простой теологической ошибке — к убеждению, что «Бог всё исправит». Сложно понять, в каком виде эта мысль ошибочнее: как религиозное убеждение или как рационалистическая атеистическая установка. Но в жизни, в истории и в богословии нет ничего более очевидного, чем то, что «Бог помогает тем, кто помогает себе сам».

Так что, мы действительно проигрываем? На какой стадии мы сейчас? Мне неприятно это говорить, но похоже, что администрация уже проиграла. При этом Дональда Трампа уже не раз списывали со счетов. Я не собираюсь присоединяться к таким людям. Но...

В чём заключается проблема

Эта администрация располагала только энергией Рубикона — и у неё была возможность подкрепить эту энергию реальными действиями. Такая энергия могла существовать лишь в переходный период. Теперь, когда администрация стабилизировалась и встроилась в систему, заключив странный брак по расчёту с глубинным государством, для энергии Рубикона больше не осталось места. Сенат, словно антенна, теперь уже настроенная на следующие, а не на прошедшие выборы, всё более открыто демонстрирует неповиновение.

Администрация не сумела понять двух вещей: во-первых, что именно воодушевление от потенциальной возможности реальных перемен и было источником её политической энергии; и во-вторых, что эта энергия иссякнет, как только напор остановится. А энергию Рубикона крайне трудно перезапустить — куда труднее, чем породить её с нуля. Теперь эту энергию способен воскресить лишь какой-то серьёзный конфликт или кризис.

Как только на промежуточных выборах администрация потеряет хотя бы одну из палат (на момент написания текста вероятность этого — 80%), администрация навсегда окажется в обороне. В этот момент Рубикон станет недосягаем, а любое упоминание о нём тут же превратится в признак слабоумия либо преступного сговора. Возможно, Никсон ещё мог бы дать отпор государству «Нового курса» в 1969-м, может даже в 1973-м — но уж точно не в 1974 году.

Смена режима неудержима — словно акула, преследующая жертву. Она не может даже перевести дух. Если на этой неделе она сделает X и всех поразит, то на следующей неделе она должна сделать 2X. «Шок и трепет» — это наркотик (отсылка к военной доктрине США — п.п.). Любой наркотик вызывает синдром привыкания. Революция побеждает лишь тогда, когда способна отвечать на любой уровень привыкания, постоянно повышая дозу и сохраняя эффект неожиданности, — пока не станет окончательно понятно, что повержен не только старый режим, но и сам прежний образ жизни.

Прежний образ жизни! Да: при подлинной смене режима жизнь меняется у всех. Событие, которое казалось невозможным, задним числом будет выглядеть неизбежным — в точности как распад СССР.

Как понять, что перед нами настоящая смена режима? Многие будущие отцы сталкиваются с похожей неопределённостью в перинатальный период. Если жена будит вас со словами: «Мне кажется, у меня, возможно, отошли воды», — воды у неё ещё не отошли. А вот если она будит вас и говорит: «У меня отошли воды», — кладите полотенце на сиденье и везите её в больницу.

Если приходится спрашивать, то это не по-настоящему. Вот иллюстрация этому из одной диковинной страны.

В Великобритании сейчас политическая ситуация, не имеющая прецедентов в её истории. Если верить последним опросам, к 2029 году Лейбористская партия полностью исчезнет, а Найджел Фарадж получит супермандат с полнотой парламентских полномочий — по сути, с властью уровня Бенито Муссолини. «Парламент может всё, — гласила английская правовая максима, — кроме как превратить женщину в мужчину или мужчину в женщину». Я не шучу. Так и говорили.

Так или иначе, XXI век избавился от этого исключения из исключений — а значит, парламент стал суверенным на все сто процентов. У него в руках полное шмиттианское «исключение». По крайней мере на бумаге. Разумеется, полное шмиттианское исключение — или «королевская прерогатива» — принадлежит и королю: юридически он может сделать что угодно. На бумаге. По обычаю же он не делает ничего. Для американцев поясню: я ничего не выдумываю. Что касается парламента, обычно...

Осознание того, что суверенитет утратил не только парламент (и не только нынешний парламент), но и сама представительная демократия, которая, как и многие другие формы власти в истории, от короля Англии до граждан Рима, лишилась суверенитета окончательно, пришло ко мне в разговоре с одним способным молодым парнем, который, как и многие его сверстники, мечтал попасть в эту яркую, пусть и далёкую Англию Фараджа. Он рассуждал со мной о структурных реформах британской социальной политики.

Я указал на простой и очевидный факт: проблема не только в том, что Великобритания — это странное интернационально-социалистическое государство XX века. То есть да, это так. Но и сам способ, которым этот раковый транснациональный пансексуальный посткоммунистический радужный вакф, именующий себя «Правительством Его Величества», распределяет «социальные блага» между своими «британцами», представляет собой идеальный пример дурного правления.

Понимаете ли, Англия (оставим в стороне деволюцию — я даже начинать не буду) — это вовсе не одно большое самоуправляемое сообщество. О нет! Это цветущий сад демократии, где у каждой уютной деревушки есть свои городские старейшины, свои крупные торговцы, свои поэты и драматурги и, разумеется, собственный маленький парламент для всех этих достойных людей — его называют «советом». Если вам доводилось бывать на той стороне Лондона, что находится за пределами так называемого Банана, вы могли видеть очаровательные новые деревушки, возведённые для британцев их мудрыми и любимыми советниками. Перед глазами встаёт Элронд в Ривенделле, в мантии, лично надзирающий за завитушками под карнизами. (Разумеется, не все социальные выплаты распределяются на местном уровне, здравоохранение отдельно, но очень часто это происходит именно так, включая жильё, в том числе жильё для мигрантов. Отказаться от них, понятное дело, невозможно.)

Увы, это самое «муниципальное жильё» на деле оказывается тем, что мы, янки, называем «проектами» — словечком самим по себе исполненным надежды, футуризма и научного оптимизма XX века. Лол, лмао. Эвакуируйте всех людей вместе с их питомцами, а потом сожгите всё это к чертям собачьим. Если кто-то начнёт жаловаться на дым — напомните ему, откуда он взялся. Посоветуйте, например, просто не дышать до вторника. Он, возможно, всё равно будет возражать — скорее всего, это архитектор или социолог. Немедленно его задержите.

Когда «социальные службы» означали елизаветинский закон о бедных (должен сказать, чрезвычайно разумный и благотворный акт законодательства), а социальная помощь обеспечивалась церковью (самая очевидная идея во всей политологии), локальный характер такой системы имел смысл. Но по мере того, как развитие транспорта уничтожало не только географические преграды, но и сами местные сообщества, оставляя на карте лишь названия, всякое представление о местном самоуправлении начало вырождаться. Единственное возможное исключение — это этнически однородные сообщества, то есть «сегрегация»: понятие, повсеместно ненавидимое режимом, но при этом чрезвычайно трудное для искоренения.

И на самом деле политика советов вовсе не демократична, потому что целиком задаётся директивами из Уайтхолла. Да и реализуется она, насколько я понимаю, вовсе не на местном уровне, а гигантскими национальными подрядчиками. Во всём этом «муниципальном» устройстве фальшиво всё — сплошная игра по ролям. Единственная его функция — одурманить тех англичан, что ещё остаются в стране, внушая им иллюзию, будто всё по-прежнему работает так же, как работало у их предков.

Разумеется, премьер Фарадж мог бы просто прикрыть всю эту систему и свести её в единый центральный орган — вместе со всеми советниками. А уж потом, ну знаете, заняться реформами. Если кто-то начнёт возмущаться, что сделает Найджел? Если будут слишком шуметь — наденет AirPods. Если будут бушевать — пусть занимаются этим на острове Святой Елены. Говорят, место чудесное. Суверенитет — прекрасная вещь.

А вот как вообще можно реформировать этого разросшегося мошеннического осьминога «муниципальных» услуг? Я указал на это парню, с которым мы общались. Он горячо согласился. Разумеется. А потом спросил, есть ли у меня какие-нибудь соображения о структурной реформе британской социальной политики. Увы, таковых у меня не нашлось.

Для молодого английского джентльмена, воспитанного в лучших традициях английской аристократии, упразднение «муниципалитетов» при режиме генералиссимуса Фараджа образца 2029 года выглядит примерно столь же правдоподобно, как сдача Букингемского дворца под съёмки порно. Для американца же это кажется делом само собой разумеющимся. Кто из нас видит ситуацию яснее? Чужую страну всегда легче представить в состоянии смены режима — собственная голова не пропитана её повседневной реальностью. Я считаю, что тут и думать нечего.

Земля не плоская, и ты не англичанин. Ты американец. Как сделать поправку на своё американское искажение реальности и определить, является ли смена режима настоящей сменой режима?

К сожалению, сформулировать надёжный положительный критерий смены власти очень трудно — у неё слишком много способов маскировки. Но если очевидные структурные реформы не проводятся просто из-за структурной инерции, значит, реальной власти у вас на руках недостаточно. Зато отрицательный критерий определить легко — достаточно просто перевести эту иллюстрацию с «муниципалитетами» на американские реалии.

Вот простой способ понять, что смены режима не было. У нас по-прежнему существует 50 департаментов транспортных средств.

Их всё ещё 50? Есть ли хоть одна причина, кроме исторической, по которой их вообще должно быть столько? Действительно ли штаты — «лаборатории демократии»? По... регистрации автомобилей? Существует ли «арканзасский способ вождения»? (На последний вопрос не отвечайте.) Нет? И снова нет? Значит, никакой настоящей смены режима не произошло. Можете снова ложиться спать. Как не происходило ничего, так и не происходит.

Если вы всё ещё предаётесь рассуждениям в духе «но вообще-то нужны же эти самые 50 департаментов» — вы просто занимаетесь самообманом, как и тот несчастный английский парень. Значит, у вас ещё недостаточно власти. Увы, смена режима похожа на выход на орбиту: вам конец, даже если вы набрали 99% необходимой мощности.

При американской смене режима нужно взять американский вариант этого элрондовского «муниципального» кабуки: треуголки, Дэви Крокетта или Гарриет Табмен, Декларацию, Конституцию, даже древний и священный Закон об административной процедуре 1946 года — и обойтись с ним как с арканзасским выкидышем. Выбросить пластиковый пакет в люк на ходу. Опоссумы доберутся до него первыми.

Просто считайте, что сделка уже состоялась, и действуйте с энергией оккупационной армии. Национализируйте и рационализируйте. Загоните все старые магнитные ленты в Palantir. Отправьте конъюктурщиков на пенсию. Землёй и зданиями пусть займётся Джаред Кушнер. Представьте себе новый общенациональный департамент транспортных средств, работающий как стартап из Y Combinator. Водительские права — единые, национальные, с открытым ключом. Представьте, что в Вашингтоне всё работает так же слаженно. Прямо как в Эстонии. Или даже лучше, чем в Эстонии. Что стоит между нами и этим, товарищи автолюбители?

Всего лишь несколько миллионов либеральных бюрократов, которые вполне могли бы наслаждаться солнцем на Кубе. При настоящей смене режима это беспроигрышная ситуация. Главный секрет смены режима в том, что после победы аппарат старого режима становится безобидным — поодиночке и в совокупности. Даже военные. Более того, они зачастую оказываются не просто безобидными, но и вполне полезными. Просто не оставляйте их на прежних должностях — и даже в прежних сферах.

Более того, признание реальных обязательств, которые государство взяло на себя перед своими служащими (людьми, не виновными в том, что они служили иному режиму, которого больше не существует), означает принятие на себя мантии государственной преемственности. Теоретически возможно сменить режим и отказаться от любых — или даже от всех — обязательств прежнего порядка, но, как правило, это неразумно. Слишком уж по-большевистски.

Лучше рассматривать смену режима как выкуп. Для успешных миньонов старого режима — внутри формального государства или за его пределами — их прежние должности имели и статус, и ценность. Это были одновременно и своего рода дворянские чины, и источники дохода. Они строили на этом свою карьеру, с каждым годом повышая свой ранг и жалованье. Просто взять и свести всё это на нет — бессмысленная несправедливость.

Кадры должны получить признание и компенсацию. Организации — «государственные» или «частные» — должны быть распущены, как распускают любую мёртвую компанию. Эксперимент с назначением новых политиков «во главе» старых ведомств — со старыми процедурами и тем же персоналом — завершён. Ожидать, что это сработает, могли только те, кто жил в иллюзиях.

Хватит этих фантазий! Вернёмся к мрачной реальности. А самое мрачное и трагическое в ней — то, что мы действительно мельком увидели это будущее. Зимой и в начале весны 2025 года нам на короткие мгновения открывался потенциал подлинных, абсолютных перемен — в виде вспышек энергичной реальности. Ведомства и программы закрывались. Вашингтон никогда не видел ничего подобного! Во всяком случае, с довоенных времен.

Даже если мерить по численности увольнений, это разрушение не составляло и десятой части всей административной машины — уже не говоря о режиме. Но и пустяком оно тоже не было. Была «борьба, железо, вулканы». От старого динозавра действительно откалывались жёсткие, окостенелые чешуйки. Это воодушевило людей — и воодушевление было куда больше любых осязаемых результатов (даже закрытия границы). Оно и стало главным достижением.

Цикл работал: энергия порождала власть, власть — разрушение, разрушение — новую энергию. К сожалению, от этой энергии «шока и трепета», похоже, почти ничего не осталось — а за всё время она продвинула процесс смены режима примерно на 0,001%. К тому же ей приходилось действовать под стандартным сюжетным прикрытием «экономии денег налогоплательщиков», в которое иногда верила сама власть. Политика вечной инфляции — это финансовая катастрофа, которая уже целое столетие разъедает Америку. Но починить всё это простым «сокращением расходов» невозможно.

Управлять хорошо, даже добиваясь самых крупных и осязаемых «побед», — ещё не значит одержать какую-либо победу. По крайней мере, само по себе это не победа. Ни одно сколь угодно существенное изменение не имеет решающего значения. Вам может казаться, что имеет, — но лишь потому, что вы будто смотрите в микроскоп. Назначение этого микроскопа в том и состоит, чтобы убедить тебя: делать ничего не нужно.

Пример — иммиграция. Администрация Трампа внесла изменения в американскую иммиграционную политику, которые привели к изменению показателей миграции на миллионы человек. Замена чистого притока людей на уровне низких семизначных величин чистым оттоком того же порядка звучит вполне убедительно. Действительно, убедительно. Звучит так, будто это имеет значение. Но это не так. Это значимо лишь в относительном, нарративном, микроскопическом смысле.

Потому что возникает вопрос: сколько реальной власти на самом деле порождает это массовое вытеснение человеческой массы? На базовом уровне политической науки «порождать власть» означает сделать нечто такое, что облегчает совершение каких-то — а в идеале всех — последующих действий. На подлинном пути к власти решающими являются именно те проблемы, решение которых упрощает решение всех последующих проблем.

В контексте краткосрочной политической стратегии значимы лишь изменения краткосрочного баланса власти. На сколько голосов меньше получат демократы на промежуточных выборах 2026 года благодаря этому «достижению» в сфере иммиграции? А благодаря другим достижениям Дональд Трампа?

Вероятно, разница будет крайне мала. Если она вообще будет. А ролики с театрализованной жестокостью ICE отлично работают как пропаганда для противника. Любая государственная власть — это жестокость, если всматриваться достаточно внимательно; но и этот микроскоп — тоже ловушка. А интернет — превосходный микроскоп.

Изменения в долгосрочном балансе сил тоже имеют значение — и иммигранты, хотя сами они обычно не голосуют, создают будущих избирателей. Так демократы и получили Калифорнию. То самое «формирующееся демократическое большинство». Но если смотреть в абсолютной и долгосрочной перспективе, результаты Трампа ничтожны. США ещё не видели настоящей массовой иммиграции — равно как и массовой ремиграции.

Закрыта изрезанная «муравьиными тропами» через Дарьенский пробел граница, которую Байден настежь распахнул для людей со всего мира. Ура! Но её с той же лёгкостью можно открыть снова. Более того — распахнуть ещё шире. И если мы снова проиграем, так и будет. Достаточно одного судьи, который решит, что «нелегальных людей не существует», — и это далеко не единственный бюрократический способ провернуть этот трюк. Речь даже не об излечении симптома. Это просто провал.

Пострадает не только граница, но и все, кто имел хоть какое-то отношение к этой маленькой неудавшейся революции. Преследовать будут всех и за всё. С назначенцами Трампа будут обращаться как с «бунтовщиками» 6 января. Даже если вы занимали какую-нибудь малозаметную должность в культурной или научной сфере. И кто знает — а вдруг они будут не так уж и неправы?

И в самом деле, я всё чаще слышу о вполне реальной, откровенной коррупции внутри администрации. Уверен, до масштабов Байдена или даже Клинтона ей далеко — но им это сходило с рук, а нам нет. И хотя Клинтон был в этом искуснее Байдена, Трампу еще очень далеко до них обоих. Коррупция — это не только про то, что государство теряет деньги; это ещё и про разложение правовой системы. А значит, чем менее нагло, тем лучше.

И ради чего всё это? Может, ради хоть какой-то перспективы на победу? Администрация принципиально решила действовать исключительно в пределах дозволенного задолго до инаугурации Трампа и даже самих выборов. И хотя эта возможность, скорее всего, с самого начала была ничтожной, после инаугурации способность администрации по-настоящему взять Вашингтон под контроль таяла с каждым часом.

Даже в октябре Трамп мог воспользоваться шатдауном, чтобы взять под контроль ФРС, опираясь на мощный юридический довод, что прецедент по делу «Душеприказчик Хамфри против Соединённых Штатов» (решение Верховного суда США 1935 года, которое ограничило право президента свободно увольнять руководителей независимых агентств — п.п.) был установлен ошибочно, и этот вопрос уже находится на рассмотрении суда. В конституционном смысле президент обладает правом на единоличный контроль над всей исполнительной системой. Он мог бы использовать его, например, для прямого финансирования правительства через Федеральную резервную систему — скажем, отчеканив «монету на триллион долларов». Представление о том, будто Конгресс может создавать или управлять исполнительными органами, — это профанация. «Законы», посягающие на нормальные компетенции президента, вообще не заслуживают называться законами.

Это сделало бы простым и прямолинейным отказ от безнадежного реформирования агентств самым простым возможным способом: путём создания новых. Так более или менее и поступил Рузвельт! К тому моменту, когда Конгресс осознал бы, что его шатдаун на самом деле был самоубийственным решением, и восстановил финансирование Казначейства для старой «исполнительной» ветви (на деле — административно-законодательной), новая исполнительная ветвь уже была бы жизнеспособна. А старая уже начала бы увядать на отрезанной лозе.

Вместо этого сделка по шатдауну отменила все сокращения штата, проведённые административно-бюджетным управлением. На этом революция и закончилась. За год до промежуточных выборов Конгресс уже диктует условия в Вашингтоне. Как говорят русские: «Надеялись, что будет иначе, а получилось как всегда».

«Шок и трепет» Трампа прошлой зимы уже пропал. Администрация просто слишком хорошо интегрировалась с правительством статуса-кво. Этот брак ужасен, но это всё-таки брак. Окна, которые Трамп собирался бить, теперь стали «его» окнами. Именно поэтому радикальные действия возможны только в начале президентского срока. Впрочем, это был бы не первый раз, когда Дональд Трамп совершал невозможное. Но...

Трагедия Трампа — чисто шекспировская. Он прямо противоположен тем обвинениям, которые на него постоянно сыплются. Трамп на самом деле не хочет полной власти. Скорее, он её боится. И это касается не только его самого — он гораздо смелее своего окружения.

Кто бы не боялся? Почти каждый. А те немногие, кто не боится, — просто дураки. Власти следует бояться так же, как езды на мотоцикле, если ты никогда не садился на мотоцикл и даже ничего о нём не читал. Трамп на самом деле уже едет на мотоцикле — причём на невиданных доселе скоростях. Он сосредоточен на том, чтобы не разбиться, а не на фантазиях о рок-н-ролле.

Более того, Трамп не может хотеть абсолютной власти. Его избиратели не хотят давать ему абсолютную власть. В конечном итоге он служит им.

Более того, дело даже не в том, что избиратели хотят абсолютной власти для себя. Они не будут ревностно охранять свою абсолютную власть. Они тоже её боятся. Этот трагический изъян — это не только изъян Трампа. Этот трагический изъян — это изъян Америки.

Но при этом любой другой вариант, кроме абсолютной власти, — это лишь путь к поражению. Таково наше положение в истории на данный момент.

Если республиканцы проиграют следующие президентские выборы, Трамп проведёт остаток своей жизни либо в судах, либо в тюрьме. Та же участь ожидает всех видных сторонников Трампа, его назначенцев, доноров и т.д. Это будет грандиозный карнавал юридических расправ с непрерывным потоком подобострастного пиара. Каждый прокурор-демократ в стране найдёт способ приложить руку к зачистке руин трампизма. То есть, они будут сгонять толпой и уничтожать остатки трамповских ветеранов. Наверняка что-то трамповское произошло в вашем округе? МАГАвно разбросано повсюду. Сложить в пакет и выкинуть в мусор.

С красными штатами обойдутся примерно как с шотландскими горцами после Якобитского восстания 1745 года. Я преувеличиваю. Слегка. А что касается американских избирателей, голосующих за популистов, — вся богатство, власть и энергия настоящей Америки (то есть прибрежной Америки, синей Америки, крутой Америки) будет направлена на то, чтобы они никогда, никогда больше не получили шанса проголосовать и выбраться из этого положения. И что же происходит на фоне мыслей о подобном будущем? На дворе декабрь, год после выборов, а «сделать Америку снова великой» на деле означает — ипотека на 50 лет. Сильный отчёт по ВВП. Что угодно. Новый золотой век!

Энергия Рубикона несовместима с самодовольным хвастовством. Можно совершить революцию снизу, при этом обещая золотое будущее. Но нельзя совершить революцию, сидя на троне из латуни, при этом расхваливая золотое настоящее — особенно когда оно такое латунное. Стоит объявить о не совершившейся победе — и ты становишься прикован к этой лжи.

Энергия Рубикона стала решающим фактором в победе Трампа и, по сути, создала нынешнюю администрацию, потому что энергия Рубикона — это просто весело. Режиму следовало бы положиться на эту энергию, а не пытаться идти против неё. Но они страдают от классической ошибки мотоциклиста-новичка — «фиксации на цели». Чем сильнее они чувствуют встречный ветер, тем сильнее они сопротивляются ему — вплоть до того, что начинают повторять за новым коммунистическим мэром Нью-Йорка мантру про «доступность».

Это прямо менталитет Джеральда Форда. (Почему до сих пор нет мюзикла о Джеральде Форде на Бродвее? Джеральд!) Выборы XXI века — это не про то, чтобы убедить вдумчивых, независимо мыслящих американцев в том, что «Ваше Новое Правительство Теперь Всё Делает Правильно». Они про вербовку отрядов избирателей и мотивацию их к действию. На правом фланге победа — это мобилизация «спящих» избирателей. На левом — это довольствование (в лучшем случае) голосами от пассивных, аполитичных избирателей.

Даже «колеблющиеся избиратели» непостоянны и апатичны. Это вовсе не страстные, но сомневающиеся и читающие газеты центристы-умники. Кому какое дело до статистики. И до производства зерна. Или чего-то ещё в этом роде. Этот идеальный избиратель, по-советски педантичный в своей любви к статистике, настолько незначителен, что о нём и думать не стоит.

Ох уж эта пресловутая «доступность»! Полагаю, и в ГДР была проблема с «доступностью». Решением стали не низкопроцентные кредиты на «Трабанты». Решением стало стереть в пыль каждое существующее учреждение или организацию в Германской Демократической Республике — с таким грохотом, от которого оглох бы сам Бог. Во всяком случае, это был первый шаг любого возможного решения — и к проблеме «доступности», и ко множеству других проблем восточногерманского государства (в котором, кстати, было не то чтобы совсем ничего хорошего).

Что сейчас цепляет избирателя-зумера? Вайбы. А главное — ощущение победы. Что отпугивает? Кринж. А главное — ощущение проигрыша.

Республиканцы уже вернулись к своему обычному уровню популярности среди молодёжи — это хороший показатель их способности цеплять массы и потенциала к власти. Холден Бладфист III вернулся в своё инвалидное кресло и продаёт дьявольские девайсы Госдепартаменту. Жизнь республиканского Конгресса была бы проще и, может быть, даже прибыльнее, если бы ему не приходилось быть в большинстве. Но что поделать? Скоро это само собой наладится.

Так они и побеждают. Кроме откровенных трусов, предателей и аферистов, существует два главных приёма. Первый: они убеждают тебя, что ты уже победил, хотя ты ещё ничего не добился. Ты объявляешь победу — и проигрываешь. Второй: тебя обвиняют именно в том действии, которое тебе предстоит, но которое ты ещё не совершил. Ты начинаешь отрицать — и проигрываешь.

Это лекарство от власти было давным-давно доведено до совершенства с учреждением символической монархии. Меровингский или ганноверский король наслаждался всеми атрибутами королевской власти, но не имел никакой реальной власти. Я всегда удивлялся, как столько династий в разных эпохах и странах убедили отказаться от своих королевств, сохранив при этом свои троны. То же самое произошло и с нашей республикой. Это же произошло (несмотря на все его старания) с президентом. И это же произошло с избирателями.

Олигархия («меритократия») кастрировала и монархию, и демократию («популизм»). Нам больше нравится делать вид, что мы у руля, чем реально рулить. Как любой церемониальный «монарх» XX века, мы невероятно боимся власти: все — от президента до простолюдина. На словах мы Львы Толстые, а на деле... С властью будут работать Глубинное государство или Собор. С презрительной ухмылкой Вашингтон подчиняется администрации Трампа только тогда, когда нет другого выбора: как жена, которая хочет ребёнка от мужа, но презирает его самого. Это и есть «брак» между институтами и политиками.

Как работает эта ловушка? По сути, элита считает себя подчинёнными, а средний класс — правящим. «Прогрессивизм» — это универсалистская вера элиты (с исключением из универсализма для племенного шовинизма своих собственных подопечных). «Консерватизм» — это идеология среднего класса. Консерваторы терпят поражение, потому что не в состоянии осознать, что Америка на самом деле — не их страна. Либералы побеждают, потому не в состоянии осознать, что Америка на самом деле — их страна.

Та крошечная доза почтения, которую бюрократическая машина уделяет республиканскому президенту или кандидату в президенты (это тонкий кабуки-театр, уходящий корнями к Уэнделлу Уилки), даёт ему ровно столько значимости, чтобы он чувствовал себя по-настоящему важным, но недостаточно, чтобы нанести системный ущерб. Это все является частью тонкого хитросплетения пострузвельтской политической системы.

Чем сильнее республиканцы (президент или избиратель) чувствуют, что они победили, не имея при этом никакой реальной перспективы победы, — тем глубже они проваливаются в ловушку. Мы побеждаем, а победители не могут быть бунтарями. Наша Конституция ещё жива-здорова, в конце концов! Она в опасности, и мы должны её защищать. Но она хотя бы у нас есть. Грустно! У этих людей ничего нет. Иуда уже ведёт их на бойню.

Поскольку они так легко начинают верить в то, что уже победили, наши консерваторы слабы и пассивны в сопротивлении. Поскольку они так уверены, что являются смелыми аутсайдерами, либералы давят это слабое сопротивление с энергией (очень удачливого) героя-бунтаря.

Это сочетание бунтарской энергии с тотальной, многовековой гегемонией — ужасающая смесь. Тот же самый паттерн наблюдается от трейлер-парков до Овального кабинета. Трамп и его администрация, находящиеся якобы «у власти», — это Атрейдесы на Арракисе. Вплоть до покушений.

Именно энергия от крушения этой иллюзии сделала трампизм возможным — и позволила консерваторам вырваться из культа Конституции. Освобождение от ритуалов предков, сказал бы конфуцианец. В американском консерваторе-нормисе есть немало от конфуцианства. Только посмотрите на его почтение к древним и священным формам и процессам правления, которые априорно правильны и выше всякой критики. Вот они, ритуалы!

В истории есть своё время для конфуцианства и своё время для макиавеллизма. Сам Конфуций, живший вовсе не в простые времена, согласился бы с этим. Макиавелли скажет тебе: от древних ритуалов ничего не осталось. Алтарь больше не священен. Старые боги покинули нас. Храм государства — это ловушка, обиталище демонов и обезьян. Твоя жертва — это даже не проявление твоей святости, а жестокое богохульство.

Консерваторы: ваши жёны годами едва позволяют вам целовать их. При этом вы продолжаете оплачивать их аборты. Это проблема. Но не главная проблема. Это симптом проблемы. Да, брак священен. Но проснитесь! Проблема в том, что ваш брак — это просто ваш фетиш.

Решение: настоящая политическая партия

Как отметил президент Аргентины Милей: нам нужно захватить всю полноту власти. Если власть не у нас, она у них.

Именно такой установки придерживались все успешные перевороты в истории. Она же всё активнее становится идеологией «молодых правых» в 2020-е годы во всём мире.

Но что эта установка значит для политики на практике? Во-первых — какова цель? Допустим, что реальная победа требует гораздо больше энергии, чем даже вторая администрация Трампа смогла накопить на старте. Сколько власти нам на самом деле нужно?

Если нужен живой пример из нашего времени, вот один, который мне кажется чрезмерным, но который все признают абсолютно легитимным: Союзное военное правительство (AMG) Германии в 1945-м. Некоторые считают, что в денацификации AMG зашло слишком далеко, вычистив прежний режим подчистую. Мало кто (сегодня) скажет, что оно сделало слишком мало! Берите за основу именно это — и только потом убавляйте интенсивность там, где это возможно. Все старые планы и методики легко найти.

Но каким образом это могло бы произойти? Как нам накопить такую мощь? 1945 год стал результатом тотальной войны и сокрушительного вторжения. Америка не может вторгнуться сама в себя. Она даже не может устроить гражданскую войну — но не потому, что все стали слишком просвещёнными, а просто потому, что ни у одной стороны не «встанет» на неё. Успокаивает ли вас это или удручает, зависит от вашего уровня тестостерона. Но нужной политической энергии просто нет.

Нужной энергии нет. То есть она не возникает сама собой. Надежда на самопроизвольное развитие событий — это отличительная черта консерватора конца XX века. Что-то вроде «Бог обо всём позаботится». Политическая энергия не возникает естественным образом. Но это не значит, что она не может возникнуть. Это лишь значит, что её нужно создать искусственно. Так что давайте этим займёмся.

Америке нужен новый вид политической партии (хотя на самом деле он старый) — жёсткая партия. Жёсткая партия — это партия, созданная для захвата абсолютного контроля над государством. Жёсткая партия — это партия, где каждый член направляет всю свою политическую энергию в партию. Вступление в жёсткую партию — это политический брак, а не случайная интрижка на ночь выборов со случайным политиком, чьё имя на предвыборном плакате привлекло ваш взгляд.

Жёсткая партия — это законная частная организация, чья цель — стать правящей партией следующего правительства. Как Коммунистическая партия в Китае. Её избиратели изберут это правительство. Её функционеры укомплектуют его кадрами. Её доноры будут устраивать государственные ужины. Её идеи станут официальной идеологией — официальной правдой. И этим идеям лучше действительно быть истинными!

Однопартийное государство? Да. Мы уже попробовали многопартийное государство, но в конечном итоге получили однопартийное. Вплоть до комиссаров DEI на каждой должности — государственной или частной.

На деле однопартийное государство всё это время притворялось, что оно на самом деле таковым не является. Это было однопартийное государство — но не такое, как КПК или любая марксистско-ленинская партия XX века, управляемая по ленинскому принципу «демократического централизма». Оно действительно было децентрализовано. Это принципиальное отличие, при всех своих плюсах, имело и свои минусы. В конечном итоге оно не привело к более открытому обществу.

В любом случае, лучше хоть что-то, чем совсем ничего. Децентрализованный однопартийный режим, под которым мы сегодня живём, нельзя заменить на новый децентрализованный режим — будь он однопартийным, двухпартийным или беспартийным. По крайней мере все попытки провернуть подобное провалились, и я не вижу никакого способа эту идею осуществить. Может, я идиот. Не знаю.

Впрочем, я понимаю, как реализовать это через централизованную партию, через так называемый «демократический централизм». Как сказал Дэн Сяопин: какая разница, чёрная кошка или белая, главное — чтобы она ловила мышей. Мы знаем одно: наша кошка мышей не ловит, а мы не в состоянии обучить её этому.

Может, это из-за того, что она такая милая и особенная кошка. Может, это из-за того, что она на самом деле не кошка, а кролик. Может, нам и не нужна особенная кошка. Может, нам просто нужна обычная кошка. Знаю, это довольно обескураживающее открытие. Может, мы могли бы завести обычную кошку, но при этом оставить и кролика? Может быть. Может, мы просто устали находить мышиный помёт в своих хлопьях. Может, просто начать с кошки?

(Я даже знаю, что это возможно в XXI веке, потому что есть одна партия «молодых правых», которая, насколько я могу судить, эту идею воплощает в жизнь довольно успешно: Mission в Бразилии. Не то чтобы они следовали плану, который я озвучил выше. Просто у них возникла та же очевидная идея. На момент написания у них шанс 7% на победу в 2026 году на Polymarket. Это довольно круто.)

Современная жёсткая партия XXI века не может копировать парамилитарные уличные отряды 30-х, как было в молодости вашего деда. Старые жёсткие партии начала XX века действовали через униформу и улицы, а новые жёсткие партии начала XXI века — через пиксели на экране. Опять же, есть два вида жестких партий: физические и виртуальные. В виртуальной жёсткой партии «прямое действие» сводится исключительно к голосованию.

Жёсткие партии старого типа могли бы воспользоваться нашими инструментами, но мы не можем воспользоваться их инструментами. Мы просто недостаточно сильны — и первый шаг к победе заключается осознании своих пределов возможностей. Они обладали гораздо большей способностью как к насилию, так и к послушанию, чем мы. Мы такие, какие есть, а политика — это искусство возможного. Современная жёсткая партия возьмет законную власть законными и мирными методами. Только так, и никак иначе.

А возможно это с помощью различных приложений. Мы любим приложения. Мы пользуемся приложениями. Партия будущего работает через приложение. Член партии прошлого с членским билетом — это ежемесячный активный пользователь будущего.

Эти виртуальные жёсткие партии — не просто какие-то приложения (по крайней мере, для их пользователей). Это весёлые приложения. Это ARG-приложения: игры с дополненной реальностью. Эта игра с дополненной реальностью работает так: в реальном мире ты выполняешь задание, а в приложении получаешь значок и очки опыта, или что-то в этом роде. Физические задания, конечно, тоже можно представить, но реалистично только одно из них — голосование.

Все политические партии и/или машины — это устройства для генерации голосов (и выполнения других демократических действий). Старая система вещательной политики XX века... устарела. Неужели люди в 2050 году действительно будут читать LA Times и смотреть CBS News? Что более реалистично — это или приложения для голосования, предназначенные для массовой мобилизации на реальных выборах?

Зачем люди ходят на выборы? Всегда есть какая-то внутренняя мотивация для голосования. А: участие в гражданском процессе нашей демократии путём выражения искренней и информированной заботы о благополучии республики. Б: произведение выстрела в холодной гражданской войне, защита своей фракции республики от другой — в ответ или превентивно. Ты либо микро-государственный деятель, либо микро-солдат.

Как только политическая жизнь республики опускается до варианта Б, республика умирает. Единственный вопрос — какая фракция, организация или партия одержит абсолютную победу. Жёсткая партия требуется именно тогда, когда вы окончательно отбрасываете иллюзию варианта А — иллюзию мёртвой республики, которая скончалась не вчера и даже не в прошлом году. Она умерла ещё до того, как родились ваши родители. Не превращайтесь в самку шимпанзе, которая везде таскает труп своего детёныша.

Реальность заключается в следующем: попав на стадию Б, выбора уже не остаётся. На самом деле Б — это единственный настоящий первый шаг к А. Если выборы — это благо, то партия, однажды победив, будет проводить свои собственные выборы. Если выборы приносят только вред, то партия их проводить не будет. Какая разница, чёрная кошка или белая?

Как только мы осознаём, что находимся на уровне Б, мы можем правильно оценить эмоциональную мотивацию для голосования. Голосование — это весело и интересно. Война тоже. Голосование — это символическая война. Вот что ещё весело и интересно: атаковать вражеское племя, застать его спящим, вырезать воинов, связать и увести женщин и детей к новой жизни в рабстве, неся останки их мужей и отцов, уже порезанные на стейки для пира. Раз именно так homo sapiens жили миллионы лет, значит, активировать мотивационные инстинкты, стоящие за этим поведением, даже через ваш iPhone, действительно возможно.

Шимпанзе даже не промышляют рабством. Война у шимпанзе — это просто геноцид других шимпанзе с обильными пытками, хотя ни то, ни другое не делается по научной методике. Шимпанзе не умеют говорить, поэтому мы не можем знать, находят ли они войну интересной и (со стороны победителей) весёлой. Хотя со стороны выглядит именно так. Здесь, в Кремниевой долине, мы умеем разговаривать с внутренним шимпанзе наших клиентов — обычно без всякой войны, пыток, рабства или геноцида. Поэтому удивительно, что у нас вообще возникают какие-то проблемы с вовлечённостью.

Эмоциональная мотивация похода на выборы — это выражение власти. Поскольку жёсткая партия на самом деле спроектирована для захвата власти, она может дать гораздо больше этой обезьяньей энергии. Поскольку она настоящая, она гораздо веселее, чем участие в политике XX века, где была сплошная фальшь. Поэтому она может создать гораздо больше вовлечённости.

Главное ощущение от участия в жёсткой партии таково: будучи её членом, ты не лидер, а солдат. Это тоже доставляет удовольствие — просто удовольствие другого вида. Эти виды вовлечённости не стоит смешивать.

В толпе и в мягкой партии каждый чувствует себя лидером. Каждого просят выразить свое «мнение» по «вопросам». Кому какое дело? Вы просто тянете резину. Это бесполезно и никому не нужно. Армия и каждый её член намного эффективнее толпы. Быть низкоранговым членом жёсткой партии ощущается как быть рядовым в армии. Это тоже весело — особенно если в тебя никто не стреляет, — но по-другому. Неплохая метафора для значков в вашем приложении.

Если этот исторический эксперимент ничего не говорит нам о политической науке, то чем мы здесь вообще занимаемся? Решение не заключается в том, чтобы делать вид, будто возможен другой вид государства. Решение заключается в том, чтобы заниматься тем, чем мы должны, и делать это как следует.

Это новое однопартийное государство — это совершенно другое правительство. Его первый шаг будет заключаться в том, чтобы мирно, но необратимо отскрести старый режим — пока краска не сойдёт, а из-под неё не заблестит металл. От любого существующего института, имеющего хоть малейший стимул к дальнейшему сопротивлению новому режиму, ничего не останется. Даже старые правительственные здания следует снести, если только они не имеют реальной исторической или архитектурной ценности. Союзники в 1945 году прекрасно понимали: уничтожение прежних символов не менее важно, чем уничтожение прежних структур.

Между всеми правительствами, безусловно, существует функциональное пересечение. В некоторых случаях новое правительство может временно использовать старую инфраструктуру или даже заключать контракты с персоналом старого административного государства. Но его власть будет абсолютной — с сохранением безусловного права пересматривать все действия, решения и обещания старого режима.

У вас документы, выданные прежним режимом? Отлично. И что это значит? Не знаю, зависит от обстоятельств. Хотя любой переход должен быть максимально упорядоченным, у жёсткой партии нет ни платформы, ни программы для постепенных реформ в правительстве. Она думает только о двух вещах: (а) как захватить полную власть и (б) что с ней делать.

Полная власть — это ничем не ограниченная способность принимать любые решения. Её решения не ограничены никаким документом, базой данных, оргструктурой и т.д., изданными или поддерживаемыми старым режимом, картина общества которого теперь недействительна. Новое государство тоже должно «смотреть глазами государства», но видеть всё абсолютно по-новому.

Полная согласованность действий — единственный способ достичь этой цели. Жёсткая партия эффективна, потому что она лазер, а не фонарик. Разница между ними принципиальна.

Каждый в жёсткой партии, будь то рядовой член, функционер или донор, делегирует всю свою политическую силу партии. Как член партии, ты голосуешь по указанию партии на любых выборах, в которых имеешь право участвовать. Тебе не нужно вникать в имена, программы, идеи и т.д. Тебе даже не положено этого делать. Когда ты голосуешь или совершаешь любое другое политическое действие, ты следуешь директивам партии.

В итоге ты проделываешь гораздо меньше политической работы, чем предполагалось от «информированного гражданина». Зато твой политический вес становится намного выше. Всё, что тебе нужно сделать, — это установить приложение, дать ему права на уведомления и, когда приходят выборы, — просто делать то, что оно говорит. Игра в голосование — это военный инструмент, только с бюллетенями вместо пуль.

Функционер партии служит ей через свою работу — это его главная задача. Твоя главная задача — быть лучшим в своей профессии, независимо от того, чем ты занимаешься. После смены режима ты, будучи функционером партии, уже заранее квалифицирован для работы в новом государстве. Это сильно упрощает создание и раскрутку больших организаций. Это одновременно упрощает и контроль над ними — исключение из партии автоматически означает потерю государственной должности.

Чтобы стать функционером, нужно подать заявку! Ты сдаёшь тест. Проходишь собеседование. Ты делаешь то, что от тебя пожелает партия. Ты принимаешь любое задание или должность, которые тебе могут назначить. Любой член или функционер может быть исключён в любой момент. Единственное, что меняется после победы, — это то, что партия теперь командует государством и может предложить тебе роль в его штате. До этого не увольняйся с основной работы — и скрывай свой уровень силы. Офицеры также платят партийные взносы и выполняют партийные задания.

В любой крупной элитной компании или другой частной организации (или даже в государственной организации) будет существовать кадровый состав функционеров партии. Эти функционеры, скрывая свою принадлежность, организуют тайную партийную ячейку внутри организации. Цель этой ячейки — быть настолько выдающимися и настолько полезными друг другу, чтобы естественным образом взять компанию под контроль. (Ведь они и так лучшие.) Критический рубеж достигается, когда партия берёт под контроль найм сотрудников, и ещё один — когда она полностью контролирует HR в целом. Чтобы сформировать настоящие ячейки, функционерам нужны не только организационные инструменты вроде приложения для координации голосования, но и настоящие инструменты шпионажа.

После переходного периода функционеры могут быть назначены на должности при новом режиме. Хотя они начнут без какого-либо предметного опыта, это обычно не просто приемлемый, но и оптимальный вариант. В большинстве случаев компетентность и обширные общие знания гораздо предпочтительнее узкоспециализированности старого режима. Опыт выполнения неправильных действий почти невозможно вытравить из головы. Даже лояльные функционеры, которые были под прикрытием в старом режиме, вероятно, должны сменить департамент. Даже если функции агентства совпадают со старым агентством один в один — что маловероятно и, честно говоря, неоптимально — политики и процедуры старого агентства легко извлечь с помощью ИИ.

Как донор, ты даёшь партии деньги и получаешь взамен токены. Токены — это голоса в Верховном Совете или что-то в этом роде. Ты можешь голосовать ими, если вовремя платишь партийные налоги, которые составляют 2% от того, что ты платишь государству. Или что-то вроде того.

И наконец, настоящая политическая партия говорит своим голосом и думает своим умом. Если ты потребитель новостей — ты получаешь их от партии. Если ты читаешь книги — их пишет партия. Если ты пользуешься ИИ — партия обучила свою собственную нейросеть. Если ты ищешь информацию в онлайн-энциклопедии — у партии есть своя версия Википедии. Если тебе нравится размышлять об истории — партия скажет тебе, какие книги по истории читать. Если тебе нравятся фильмы — все лучшие сценаристы и режиссёры состоят в партии, и не зря: партия вполне может финансировать их проекты. Если у тебя есть дети и ты можешь влиять на их образование — у партии есть программа для этого, причём несколько, в зависимости от религии.

И конечно: у настоящей партии есть партийная доктрина. Задолго до прихода к власти она точно знает, что сделает с этой властью. Эта доктрина — не коллективное мнение членов партии, это документ, написанный руководством партии. Краткое изложение публично. Сам план — закрытый. После реализации его можно обнародовать.

Зачем нужна настоящая партия? Рассмотрим этот вопрос на примере двух стадий её жизненного цикла: до захвата власти и после захвата власти.

Борьба за власть: без жесткой партии

Представь, что ты президент. Но у тебя нет жёсткой партии.

Без жёсткой партии у тебя нет ни инструментов, чтобы захватить политическую власть, ни инструментов, чтобы её использовать.

Без жёсткой партии у тебя нет ядра функционеров. Поэтому у тебя огромные ограничения на комплектование нового режима кадрами. Если людей на должности не проверять на лояльность — твоя администрация превратится в серпентарий. Если проверять на лояльность — процесс упирается в колоссальный затор из офисных игр и странных ложноотрицательных результатов. У тебя даже нет возможности заменить старое правительство — у тебя просто нет кадров для этого. Всё, что ты можешь, — это заполнить должности из «Plum Book» (список позиций, которые президент может заполнить по своему усмотрению — п.п.), и даже это занимает больше года. Ответ очевиден: всё это нужно было сделать гораздо раньше.

Без жёсткой партии невозможно даже думать о контроле над другими политиками. Твое влияние на собственную партию почти нулевое. Ты не в состоянии ни заменить, ни даже припугнуть старших сенаторов и конгрессменов. У них всегда готова инфраструктура, чтобы выиграть свои праймериз. Кампания в Конгресс — это целое ремесло. Кандидаты на праймериз приходят с улицы и вынуждены строить свою инфраструктуру с нуля.

Реального и активного вовлечения избирателей очень мало даже на выборах в Сенат. Всё сводится к табличкам на газонах и нескольким слоганам. Любой живой человек может объявить себя «республиканцем». Стоит тебе плохо отозваться о нём в прессе — СМИ сразу почувствуют раскол и начнут пиарить «бунтаря». Всё это так утомительно.

У тебя нет инструментов для захвата политической власти, потому что твои сторонники не делегируют свою власть центру. Твой электорат — это толпа, а не армия. Если они и проявляют интерес, то только к ощущению собственной значимости, а не к общей цели. Современная демократия — это 5% настоящей политики и 95% политического разврата: бессмысленно щекочет инстинкт власти, напоминая одновременно стадион и порно.

Итак, твои сторонники, даже самые ярые из них, редко голосуют на промежуточных выборах и почти никогда — на праймериз. Даже когда они голосуют, они не понимают, почему им следует сосредоточиться на лояльности, а не на «качестве кандидата». Ты на самом деле даже не сказал им, что им нужно дать тебе больше власти. Не говоря уже о том, чтобы объяснить, как именно это сделать.

Без жёсткой партии в стране, управляемой медиа, у тебя нет собственной коммуникационной инфраструктуры — в попытках достучаться до своих сторонников ты полностью зависишь от врага. Это как вообще возможно? Возможно, у тебя есть дружественные медиабизнесы, но у тебя нет никакого способа влиять на их надёжность и качество. Они могут и будут смешивать твою пропаганду с откровенным мусором, что отпугнёт многих из твоих самых ценных потенциальных сторонников, особенно из высших социальных классов. Абсолютно никакого выхода из этой ситуации нет.

Борьба за власть: с жёсткой партией

С жёсткой партией демократия перестаёт быть поджанром порно. Избиратели получают реальную возможность взять власть в свои руки.

Представьте, что у вас уже есть жёсткая партия. Предположим, в ней 15 миллионов лояльных членов. Предположим, члены партии стабильно голосуют на любых выборах федеральных, штатных, местных, племенных, всеобщих и праймериз. Это ещё не настолько большая партия, чтобы захватить власть напрямую. Она не может выиграть выборы самостоятельно. Однако она достаточно велика, чтобы представлять собой значительную силу. Давайте посмотрим, как эта сила может быть применена.

На каждых выборах партия поддерживает одного-единственного кандидата. Все члены партии автоматически голосуют за этого кандидата. Точка. Это проверяется: если ты хотя бы не пришёл на участок и не дал приложению своё местоположение (не говоря уже о фото бюллетеня) — никакого избирательного значка тебе не видать. Твои новые партийные друзья заметят и задумаются. Тебя даже могут выгнать. О чём ты вообще думал? Это же совершенно бессмысленно.

Результат таков: даже когда партия составляет 10% от зарегистрированных избирателей, она представляет собой один из самых значительных избирательных блоков в любом избирательном округе. Возможно, на уровне с поляками в Чикаго. (Геи тоже делали нечто подобное в Сан-Франциско 1970-х.) И поскольку у партии есть партийная дисциплина, этот блок голосует безупречно. Секрет демократической политической науки в том, что коллективную солидарность нельзя недооценивать.

В каждой избирательной кампании партия использует собственные процедуры принятия решений для направления действий своих сторонников. При желании она могла бы организовать внутренний «праймериз». Но это было бы глупо. В любом случае, эти действия включают в себя в том числе и партийную регистрацию.

Если партия посчитает, что в каком-то округе выгоднее действовать через демократические праймериз, чем республиканские, её члены будут обязаны зарегистрироваться демократами. Почему бы и нет? «Демократы» и «республиканцы» — это не настоящие партии, не жёсткие партии. Это просто ярлыки. Кому какое дело до ярлыков? Нам важна победа.

В 2025 году сомалийская община обладала достаточной мощью на выборах, чтобы поставить своего мэра в Миннеаполисе. Но голоса разделились между кланами Дароод и Хавийе. Поскольку Хавийе скорее согласились бы служить еврею, чем Дарооду, — угадайте, какой клан победил? Если бы все сомалийцы сначала провели свои внутренние сомалийские выборы, а потом все вместе проголосовали за победителя этих выборов — Миннеаполис мог бы уже попасть под влияние шариата.

Такое количество членов в жёсткой партии не обеспечивает предсказуемых побед на общенациональных выборах. Оно не позволяет президенту буквально выбирать себе собственный Конгресс и приказывать ему утверждать свою повестку. Однако при умелом управлении это вполне может привести к тому же результату. В любом случае, здесь, в Кремниевой долине, увеличить базу пользователей с 15 до 50 миллионов никогда не было самой сложной задачей.

С базой в 50 миллионов президент выигрывает почти все праймериз для выборов в Конгресс. Как только он побеждает на общенациональных выборах, ему больше не нужно возиться с исполнительными указами. Он может написать законопроект в четверг и провести его через Конгресс ко вторнику. Он может укомплектовать Верховный суд своими людьми. Он может выиграть эту игру. Эта победа не будет вечной, но её хватит на целое поколение. Он сможет действительно сделать Америку великой.

Предположим, у вас есть 50 миллионов членов, но пост президента — не ваш. Это не имеет значения. Вы можете сделать президентом кого угодно. Ему даже не обязательно надо что-то придумывать. Он будет делать то, что вы скажете. У него нет выбора. В СССР, кстати, был чисто церемониальный президент. Что до Конгресса — он превратится в подобие Верховного Совета или Европарламента: бессмысленный разговор пустышек. На Капитолийском холме у всей партии будет один штат сотрудников. Каждый конгрессмен или сенатор будет голосовать с партией. Каждый раз.

Более того, с 50 миллионами пользователей нет никакой необходимости ждать, пока конгрессмены, кандидаты в штатах и на местах сами заявят о себе. Они не рекрутируют себя сами. Их отбирают, как AOC (Александрия Окаcио-Кортеc), — и чем меньше у них политического опыта, тем лучше. Как депутаты на задних рядах в британском парламенте, они нужны только потому, что должность требует лица и имени. Это лицо должно быть симпатичным, а имя — относительно незапятнанным.

Избранный кандидат — не «государственный деятель» и не «законодатель» ни в каком смысле. Он просто формальный номинант. Поэтому любой, кто твердит о «качестве кандидата», просто морочит вам голову. Поскольку всё и так уже обстоит именно так, почему бы не работать с данной нам реальностью?

Борьба за власть: взаимодействие с пользователями

Но согласятся ли американцы на это на самом деле? Не знаю, но...

Поскольку политика — это искусство возможного, настоящие профессионалы работают на самом нижнем уровне вовлечённости (информационном шуме). Людей всё ещё заботят главные выборы — президентские. Представление об избирателях XXI века, которые всё ещё эмоционально вовлечены во «второстепенные» события (Конгресс, штатные выборы и т.д.), становится всё менее реалистичным.

Переход от сегодняшнего положения к какой-то чёрнорубашечной коммунистическо-фашистской марширующей с факелами партии смерти в стиле 1930-х с демократическим централизмом и присягой лидеру звучит, стоит признаться, довольно абсурдно. Мы с трудом можем заставить даже самых преданных сторонников вообще проголосовать на промежуточных выборах. Не говоря уже о том, чтобы просто указать им, за кого голосовать! Это кажется совершенно недостижимым с помощью обычных техник политического вовлечения. Отдать партии 100% своей политической энергии? Полный бред!

В Силиконовой долине республиканские методы мобилизации воспринимаются как спам или реклама. Всё на уровне баннеров про ягоды годжи с надписями «Врачи ненавидят этот секретный приём». Когда твои идеи появляются рядом с такими объявлениями — ты уже проиграл.

Это очевидно для всех. Это очевидно для любого человека с мозгами: выхода из этого капкана нет. Но все ошибаются.

Жёсткая партия эффективна, потому что это на самом деле весело. Марши с факелами тоже были весёлыми! Жёсткая партия — это игра. Таковыми же были и идеологии XX века. Вы правда думаете, что быть нацистом или большевиком было не весело? Или вы считаете, что быть республиканцем так же весело? Люди готовы на всё, даже голосовать — нужно просто превратить это в игру. Голосовать за республиканцев так же весело, как есть пиццу из картона. Жёсткая партия — это весело, потому что жёсткая партия — настоящая. Это не что-то, что можно впарить только бумерам.

В 1930-е годы интернета не существовало. Была только улица. Твоя рубашка была твоей униформой. Часто твоя кожа была твоей униформой. Фашистские или коммунистические факельные шествия всё ещё были игрой — но улица была единственным местом, где в эту игру можно было играть.

В 2020-е годы улицы опустели. Все мы сидим дома, уткнувшись в телефоны. Нам нужен политический аппарат, адаптированный под наше время, а не под 1930-е или даже 1960-е. Политика ХХ века — это результат работы медиа и образовательной системы ХХ века.

В XXI веке абсурдно думать, что кто-то проголосует за вас, если у него нет вашего приложения на телефоне. В XXI веке избиратель — это просто пользователь, а пользователь — это любой человек, которому вы можете гарантированно присылать свои уведомления. Если телефон звякает или вибрирует по вашей команде — это уже ваш пользователь.

Почему бы стороннику не быть вашим пользователем? Какой толк от 75 миллионов «сторонников», которые при этом не готовы поддерживать вас настолько, чтобы вы могли им указывать, что делать? Даже просто в политическом смысле? (Это совсем не то же самое, что иметь 75 миллионов «подписчиков» в Твиттере, между которыми и вами стоит алгоритм. Твит не передаёт нужный уровень обязательств и срочности — как и спам в текстовых сообщениях. Ваша рассылка — это не база пользователей.)

В день выборов (любых выборов и где угодно в Америке) у всех завибрирует телефон. Телефон каждого посмотрит на их локацию и календарь и скажет, где, когда и как голосовать. Они пойдут на избирательный участок. Они сделают так, чтобы бюллетень выглядел так же, как и картинка на их экране. Они сфотографируют эту бумажку и получат значок в приложении. (Голосование по почте тоже можно использовать, если оно ещё будет существовать. Но это не так весело.)

Это не усложняет, а упрощает то, что они делают сейчас! Это простое механическое действие голосования, которое гораздо мощнее их прежнего самостоятельного голосования, навсегда освобождает их от всех остальных гражданских обязательств.

Им не нужно следить за «новостями». От них не требуется изучать «вопросы повестки». Им не нужно знать про «кандидатов». Голосование — это не какой-то времязатратный, нервный ритуал в духе Нормана Роквелла с тяжёлыми моральными дилеммами. Они сделали один большой выбор: вступили в партию. Сам акт заполнения бюллетеней — это просто ввод данных.

В итоге они будут освобождены даже от этой ответственности. Партия просто загрузит свою базу членов на избирательный сервер. Это проще простого. Идеальный опыт избирателя XXI века: один раз голосуешь за партию или лидера — и этот голос автоматически распространяется на все последующие выборы.

Да, проголосовать один раз будет достаточно. Выбрав Трампа своим лидером, вы на всех доступных вам выборах автоматически отдаёте голос за Трампа. Если сам Трамп не заинтересован в том, чтобы стать следующим главным инспектором по контролю за животными округа Волюсия, он наверняка знает кого-то другого, кто отлично справится с этой ролью. Вы автоматически голосуете за этого человека. Вам даже не нужно узнавать его имя, не говоря уже о резюме, моральных качествах, опыте работы с животными и т.д.

Но фундаментальный принцип таков: чем меньше вы можете изменить своё мнение, тем мощнее ваш голос. Повторю: чем меньше вы можете изменить своё мнение, тем мощнее ваш голос, потому что таким образом вы делегируете больше своей власти. Использовать свою политическую власть в представительной демократии означает делегировать её представителю. Чем более безоговорочным, уверенным и единым является это делегирование, тем мощнее ваша поддержка.

Эта теорема довольно очевидна, но она настолько противоречит интуиции, что о ней тяжело долго думать. Представьте, что ваш голос — это стрела. Когда вы выпускаете стрелу, вы её теряете. Когда вы размышляете о «качестве кандидата», вы используете стрелу как нож. Если вы хотите, чтобы ваша группа интересов имела власть, — выпустите стрелу и забудьте о ней. Действительно: передав власть, вы теряете её навсегда. Голосуйте, чтобы быть сильными, а не чтобы чувствовать себя сильными. Вот в чём главный секрет.

Люди легко промахиваются, потому что заняты своей политической борьбой с другой партией, а не борьбой самой политики (демократии) с гражданским обществом (олигархией). Чем больше выборов, тем сильнее контроль избирателей над политиками. Но при этом ослабляется контроль политиков над самим правительством. Второй эффект почти всегда перекрывает первый. Поэтому «ограничение сроков полномочий» не помогает популизму.

Когда полномочия представителей закреплены и безграничны, то уменьшить их невозможно. Но если избранные политики конкурируют с какой-то другой силой, то сама власть политики — а значит, и власть демократии — оказывается под большим вопросом. И разве противостояние демократии и олигархии не главный вопрос, который сегодня заботит нас?

«Я предпочту республику, если вы сможете ее сохранить», — сказал Франклин. Сегодня это превратилось бы в «Я предпочту республику, если вы сможете её вернуть». Хотя вы, возможно, еле-еле сможете на миг мобилизоваться, чтобы её отвоевать, но сил сохранить её у вас нет и в помине. Нет — вы должны её вернуть, а затем сразу отдать. Однопартийному государству, у которого хватит сил её сохранить.

Это может звучать неправдоподобно. Это действительно неправдоподобно. Однако это не невозможно. Всё остальное невозможно. Это всё уравнения. Не я их придумал. Я их просто нашёл. Если найдёте ошибки — дайте знать. Эти уравнения прогнозируют, что наши нынешние действия не приведут к результату — что сейчас уже очевидно.

Даже Трамп как президент не обладает властью настоящего CEO — а представьте, насколько меньше у него было бы власти, если бы его должны были избирать каждый день. Опросы и без того достаточно плохи. И очевидно, что если бы президента можно было избирать пожизненно, его власть была бы гораздо больше. Если американцы не заслуживают доверия в вопросе избрания пожизненного президента — нового Рузвельта, — то какую власть им вообще можно доверить? Не такую уж большую, наверное.

Сделать Америку снова великой и так будет достаточно тяжело. Но с нынешними полномочиями это равносильно тому, чтобы попросить президента Трампа построить Trump Tower с помощью игрушек для песочницы. Хотя Трамп — скорее лидер, чем строитель, даже Илон Маск вряд ли справился бы лучше. Он тоже не строил Starship из игрушек для песочницы.

Почти все консервативные публицисты по привычке стараются всё сильнее разозлить свою аудиторию. Их стимул именно в этом: подливать масло в огонь. Именно так они наращивают аудиторию. Однако злить людей ещё сильнее бесполезно. Это не увеличивает силу, с которой все эти люди давят на Вашингтон. Это не делает их делегирование власти более весомым. Может быть, это делает их немного более склонными прийти на выборы. Но это бинарный исход. Риторика демократии постоянно подразумевает, что люди способны на что-то большее чем просто голосование, если их разозлить, — как это было в Америке XVIII или XIX века. Спойлер: это не так.

Американцам не нужно становиться злее. Злости и так достаточно. Любой публицист XIX века и большинство публицистов XX века удивились бы тому, как избиратели XXI века терпят и даже восхищаются правительствами и идеологиями, которые явно и открыто враждебны их долгосрочным — и даже краткосрочным — интересам. (Для либералов голосовать в соответствии со своими интересами — это вообще моральная ошибка.)

Чтобы увеличить давление на Вашингтон, американцам достаточно стать более организованными. Им просто нужны более эффективные политические машины.

Вместо этого мы до сих пор ведём политику так, будто все смотрят вечерние новости и ждут газету от соседского пацана на велосипеде. Игра в прошлое не поможет вернуть его.

Но вот что может сработать: превосходство над врагами в коллективной эффективности. Первый шаг — понять, кто они такие и как они устроены. Мы не будем копировать их методы, но понять потенциал левых и достичь того же уровня необходимо.

Борьба за власть: оппозиция

По большому счёту, американские левые — это жёсткая партия. Причём они были ей всегда, для всех ныне живущих поколений. У них нет приложения для координации голосования, но им оно и не требуется.

Вероятно, в 2020 году либералы не взламывали избирательные машины. Но если бы у них была возможность (и они могли бы выйти сухими из воды), они бы это сделали. В целом, они уходили и уходят от ответственности за всё возможное — и всё устроено так, чтобы они могли уходить от ответственности за всё возможное. Эта тенденция не встречает моральных барьеров — и даже не осознаётся.

Потому что американские левые от Билла Клинтона до Билла Айерса — это единое целое. И американский левый лагерь, хотя и не организован централизованно, ведёт себя как жёсткая партия, поскольку все его базовые убеждения эволюционировали именно для максимизации власти. У неё нет фундаментальных убеждений. У неё есть только одно мета-убеждение: власть. Именно поэтому она может позволить себе принцип «нет врагов слева».

На что способна децентрализованная координация левых? Никто, кто пережил 2020 год, не забудет разницу между 1 февраля, когда они коллективно насмехались над маргиналами из QAnon и их ксенофобским «китайским гриппом», и напоминали нам, что на самом деле, по данным науки, реальная угроза заключается в обычном гриппе; и 1 марта, когда мы внезапно оказались в фильме Майкла Крайтона и должны были беречь наши драгоценные телесные жидкости. Разве это не впечатляет? И переход этот почти не был замечен. Это было странно. Тогда. Но в ретроспективе — ещё страннее.

А самое странное то, что вызвало эту перемену не какое-то событие в ходе пандемии. Это было неожиданное решение непредсказуемого Дональда Трампа. Он занял неожиданно мягкую позицию по ковиду. Поэтому левым пришлось встать на противоположный конец политического спектра — и все мгновенно переобулись! (Только Швеция отказалась от этого разворота и показала лучшие результаты.)

Все переобулись, как по команде, словно под радиоуправлением. Как будто с чипом. В мозгу. Как пчёлы в улье. Пугающий, нечеловеческий, децентрализованный разум. А ведь раньше я считал финал «1984» нереалистичным.

«Коллективный разум» — это реальная вещь. Левые способны на безумную, децентрализованную синхронность, типичную лишь для насекомого царства. «Коллективный разум» — это реальная вещь. «Политика улья» обладает хваткой гибкостью, которую ни один добросовестный человек не в состоянии осмыслить. Этот улей может выступать за ярый национализм здесь и за полный диснеевский глобализм там. В своей основе он морально нигилистичен и сделает всё, что ему сойдёт с рук. Справедливость всегда на его стороне. Поэтому у всех левых, даже самых умеренных, принцип «нет врагов слева» — не о том, что они никогда не кинут своего товарища, а в том, что это всегда личное.

(Этот подход распространяется на всех, вплоть высшего эшелона «правых центристов». Возьмём хотя бы выдающегося консервативного мыслителя Роберта Джорджа из Принстона, ранее работавшего в Heritage Foundation. Такер Карлсон для деликатного склада ума профессора Джорджа — это уже слишком, но фотографироваться с Корнелом Уэстом он считает честью. Окей.)

Какова роль интеллектуалов в этой ситуации? Она заключается в том, чтобы объяснить всем, что единственная задача американских правых (или правого крыла в любой западной стране в начале XXI века) — это полный, безусловный и окончательный захват государства для совершенно нового режима. Любая победа, не достигающая этой цели (если только это не тактический шаг в стратегическом плане достижения этой цели), на самом деле является поражением и очень вероятно — катастрофой. А поскольку мы не можем автоматически осуществлять ту самую бессознательную координацию через коллективный разум, нам нужны реальные, эффективные, хорошо спроектированные механизмы координации.

У них есть чёткая партийная линия! В прошлом она была централизованной. Теперь она децентрализованная. Поскольку децентрализованный консерватизм не работает, нам нужна централизованная партийная линия.

Безусловный захват государства не может быть достигнут теми же механизмами, что и конституционное участие. Для норми-консерваторов Вашингтон — это нарциссичная, невыносимая, токсичная и к тому же пьющая тёща. Если вы вынуждены иметь с ней дело, ваша роль — вразумить её и, может быть, даже вывести из запоя. Что-то вроде семейного вмешательства. Но она — семья, и вы обязаны её уважать.

Хотя это и разумная позиция в данной ситуации, она не основана на реальной ситуации. Настоящая ситуация такова: ваша настоящая тёща умерла в 1990-е. Сейчас вы называете «Дорис» 6200-летнего египетского вампира. Его настоящее имя — Хемон-Ра.

Очевидно, что провести «семейное вмешательство» с Хемон-Ра нельзя. «Она» — не «нарцисс» и даже не «алкоголичка», а просто обычный халколитический вампир. Нужно вбить деревянный кол ей в сердце, насквозь, через лопатки. Во время этого процесса её может быть труднее удержать, чем вы думаете. Зовите друзей, которых вы бы позвали, если бы переезжали. Пусть наденут одежду, в которой помогали бы вам красить кухню.

Политическая власть подчиняется простой формуле: E = mc². Энергия (E) — это масса (m) (количество сторонников), умноженная на стремление (c) (на что они готовы — будут ли они голосовать? жертвовать деньги? взять в руки оружие? надеть пояс шахида?), умноженная на сплочённость (c) (насколько они организованы). Нам нужно максимизировать E.

В XXI веке стремление почти мертво. Мы не в силах противостоять этой тенденции. Чтобы преодолеть её, необходимо достичь максимума в сплочённости. Нам не нужно становиться злее. Требуется лишь быть более организованными.

Но для организации нужно жить и работать в политической реальности XXI века, а не в фантазии XVIII века (над которой государственные деятели XVIII века просто покатывались бы от смеха).

И нам нужно отказаться от мысли, что политика — это нечто иное, чем максимизация власти. Когда наши враги обвиняют нас в таком мышлении, они одновременно и «проецируют», и пытаются помешать нам самим это делать.

Нам действительно нужно так считать. То, что будем делать мы, не будет выглядеть как то, что делают они, потому что мы другие. Но принципы политической инженерии вневременны и объективны.

Жесткая партия: у власти

Пока мы не победим, единственная цель — это победа. Такова основа жёсткой политики. Какой момент будет правильным для захвата полной власти? Как только это будет возможно, и ни секундой раньше.

Я убеждён, что Трамп теоретически мог бы сделать абсолютно всё в первую неделю после своей второй инаугурации. Тогда у него не было ни плана, ни кадровой инфраструктуры для исполнения. Но если бы они были? Думаю, он мог бы действовать произвольно, без всякого сопротивления, на совершенно легитимной теории равноправия суверенных ветвей власти — просто из-за слабости оппозиции. Как отмечал Наполеон, важно сконцентрировать всю энергию в решающем месте и в решающий момент.

Но безусловно, контроль одновременно над законодательной и исполнительной ветвями — это золотой стандарт легитимной смены режима в американской конституционной системе. С 50 сенаторами и Белым домом вы можете назначить столько судей Верховного суда, сколько захотите. Игра окончена. Поэтому именно к этому и нужно стремиться.

Как только власть партии становится полной и безусловной, она быстро переходит к захвату безоговорочного контроля над старыми гражданскими институтами. Её цель — ликвидировать старое правительство и запустить новое, с минимальным структурным пересечением и минимальным нарушением работы служб.

Это не значит заниматься «политическими» назначениями — кроме случаев, диктуемых законом. (Юридические вопросы всегда сводятся к юридическим «кадрам на месте».) Будут ли эти назначения обязательны или требуют подтверждения — не имеет значения. Ничто не должно мешать самому переходному процессу.

Во время перехода перед новым государством стоят шесть основных задач.

Первая: сохранить все ключевые точки оказания услуг.
Вторая: централизовать все ресурсы исполнительной ветви и все платёжные каналы.
Третья: федерализовать все организации, которым государство доверяло, уполномочивало или субсидировало.
Четвёртая: федерализовать всю финансовую систему, конвертировав все активы в доллары.
Пятая: федерализовать все правительства штатов, местные и племенные.
Шестая: биометрически идентифицировать каждого человека в стране.

Эти меры обеспечивают любому новому режиму полную современную суверенность. Хотя такой уровень безусловной централизации не обязательно то, к чему мы стремимся в новом режиме, он необходим в любом переходном процессе. Любая форма нестабильной, раздробленной или ограниченной власти чрезвычайно опасна, пока весь процесс не закончен.

Эти меры устраняют все точки нестабильности и дают новому режиму полный контроль над государством и страной, при этом позволяя жизни в краткосрочной перспективе продолжаться более или менее как раньше. В долгосрочной и даже среднесрочной перспективе всё должно радикально измениться и стать более разумным, — но в краткосрочной перспективе никому не следует давать рациональных причин для паники. Иррациональных причин у них и так будет достаточно.

Самое важное: неполная власть — это политическая ловушка, которой нужно избегать, если только она не часть реалистичного пути к плану такого масштаба. В теории игр есть определение хорошего хода. Хороший ход — это ход, который делает все последующие ходы легче. Каждое действие на пути к власти должно делать остаток этого пути более достижимым.

Смена режима — это не мясорубка. Это хирургическая операция. Пациент должен находиться либо под наркозом, либо крепко привязан к кровати ремнями. В 1945 году в Германии пациента пристегнули и обездвижили подавляющим насилием. У нас такой возможности нет, поэтому нужна анестезия.

Анестезия подразумевает уничтожение всех каналов организованного сопротивления. Власть, как и многое другое, питается возможностями. Чем мертвее становится старый режим, тем меньше у него поддержки — потому что подавляющее большинство этой поддержки никогда не было настоящей поддержкой, а лишь амбициями. С падением дерева обрываются и его ветки. Мёртвый режим воняет хуже всего.

После июня 1945 года в Германии поддержка национал-социализма осталась уделом маленького и безвредного меньшинства. Историческая некрофилия навсегда останется нишевым фетишем — а самые свежие трупы самые омерзительные. Чем необратимее разрушение старого режима, тем меньше у него сил сопротивляться или вернуться. Любое неполное уничтожение старых структур власти становится каналом для организованного сопротивления.

Политически усыпленный пациент не нуждается в ремнях на операционном столе. Хирург, настроенный сделать максимум добра и минимум вреда, может действовать быстро, не торопясь и не беспокоясь о том, как чувствует себя его скальпель. Согласие пациента надежно: у него нет немедленного способа отозвать его. Нет никакой возможности, чтобы пациент попытался слезть со стола, когда его печень наполовину отсоединена.

Если центры возможного сопротивления не стираются с карты сразу, они начинают сами производить энергию и становятся настоящими очагами сопротивления. Смена режима правыми должна проходить «на разрыв» с первого хода. Как в экстропийной системе, время не на его стороне.

Энтропия по природе постепенная и/или самоподдерживающаяся: либо быстрая революция, либо медленная подрывная деятельность. Экстропия — это противоположность. Правый режимный переворот — это всплеск политической энергии, который пересекает порог и перебрасывает систему в новое, благоприятное стабильное состояние.

Этот всплеск требует больше энергии, чем многие думают, но он должен длиться лишь мгновение. И эта энергия — не хаотичное, непоследовательное насилие, а мирная, непреодолимая сила. Этот процесс быстро обретет стабильное равновесие — но только если сила будет действительно непреодолимой. Она должна продемонстрировать эту непреодолимую природу во всех сферах жизни.

Кто займется всей этой реорганизацией и каким способом? Как удержать правительство в рабочем состоянии, одновременно полностью перестраивая его? Как на практике выглядит эта трансформация? Это большая тема — трудно отдать ей должное в коротком посте на Substack. Но...

В общем и целом, машина старого государства может и должна управляться извне — из его систем и документов. Обычно нет необходимости внедрять людей в существующие офисы или даже добавлять новых пользователей в существующие компьютерные системы. В идеале существующие ИТ-системы следует заморозить и использовать лишь как источник данных. Исключение составляют ключевые точки оказания услуг — их нужно вырезать из туши старого режима.

Новое государство не должно управляться из старой столицы. Оно должно управляться из закрытого военного объекта — примерно по тем же правилам, что и Лос-Аламос во время войны. Персонал живёт на территории без доступа к публичному интернету. Вся база — это SCIF (защищённое помещение для секретных переговоров). Сотрудники привозят свои семьи. Весь персонал должен состоять из функционеров партии. Хотя для ключевых специалистов можно предусмотреть ускоренный вход.

Некоторым передовым сотрудникам, возможно, придётся совершать выезды на места в локальные дата-центры, чтобы перенастраивать файрволы и защищать серверы от несанкционированного вмешательства. Но все локальные данные должны быть обнаружены, скопированы, централизованы, а сами серверы — физически уничтожены. Также все бумажные документы, находящиеся во владении или под контролем правительства США, должны быть отсканированы и либо уничтожены, либо заново архивированы. Прежде чем какое-либо учреждение правительства США может быть выведено из эксплуатации, все данные и документы должны быть из него удалены. Если какой-либо элемент правительства США когда-либо встречался с инопланетянами и записал об этом хоть что-нибудь — хоть на салфетке, — и эта салфетка находится где угодно, кроме как в камере хранения в Рино, арендованной на имя «Джон Бигбути», новый режим узнает об этом.

Организационная структура старого государства также не имеет значения. У старого государства есть две части: внешняя (военная/дипломатическая/разведывательная/космическая) и внутренняя (всё остальное). Эти две половины имеют относительно мало взаимных зависимостей и могут быть перезапущены отдельными новыми организациями. Старые границы между ведомствами, однако, не имеют значения. Также не имеет значения граница между подрядчиками и сотрудниками — подрядчики, которые больше не могут платить своим работникам, могут перевести их на государственную ведомость. «Частный» подряд — по сути бухгалтерская фикция: всё, что финансируется государством, является рукой государства.

Персонал старого государства — среди тех многих, кто получает чеки от огромной фабрики по обработке платежей, которой является правительство США. Обработка платежей не должна останавливаться или даже замедляться, но большинство сотрудников правительства США не заняты ни обработкой платежей, ни другими жизненно важными услугами. Если они не нужны для обеспечения непрерывности услуг, их логины не будут работать, а их пропуска не откроют им двери. Но их зарплаты не должны прерываться. Смена режима — не мера экономии, по крайней мере в краткосрочной перспективе.

Более того, этот внезапно бездействующий пул бюрократов не только не представляет угрозы, но может даже стать активом. Как люди, служащие старого государства в основном нормальны. Проблемой была идеология и процедура. Поскольку новый режим организован по принципу ответственности за миссию и единства командования, персонал не определяет политику — сотрудники нужны для выполнения директив. Поэтому старых сотрудников можно использовать повторно — особенно в других областях, для которых их можно переобучить. Всем легко можно провести тесты на IQ.

Великая особенность государства национальной безопасности состоит в том, что, кроме собственного поддержания, у него буквально нет прямых точек обслуживания. США не ведут никаких реальных войн. Их реальные границы и даже торговые пути не находятся под угрозой. Весь аппарат национальной безопасности по всему миру можно отключить, кроме мест, где он нужен для сохранения физических активов. В долгосрочной перспективе этим аспектом государства нельзя пренебрегать, но в краткосрочной — можно.

(Существующие человеческие источники должны быть оперативно эвакуированы, чтобы все архивы империи можно было быстро опубликовать — преемственность государства означает уважение к долгам и обязательствам старого режима. Одно из этих обязательств — безопасная пенсия для всех наших удалённых коллаборационистов. Независимо от их мотивов или характера, они — американцы. Это небольшая цена за легитимность — и, кроме того, принятие этого предложения подтвердит их презренное место в истории.)

В собственно армии многие физические активы следует сохранить. Некоторые технические документы могут остаться секретными. Многие материальные средства стоит сохранить — возможно, даже некоторые удалённые радиостанции — и, конечно, космические активы. Военные традиции, особенно в военных академиях и элитных подразделениях. С дипломатической стороны в краткосрочной перспективе остаются необходимыми консульские службы. И некоторая разведывательная работа может даже быть полезной. Геополитика не закончилась! Закончился лишь похмельный синдром от дипломатии «усиления функций» XX века.

Если Америка снова будет призвана покорять планету — что ж, так тому и быть — но на этот раз мы хотя бы будем честны с собой и с миром в том, что мы делаем и почему. Но сейчас трудно увидеть такую необходимость. Мы должны покорять космос — и всегда должны строить лучших в мире роботов-убийц. Всё это не подразумевает реальной военной необходимости в авианосцах, основных боевых танках, кавалерии и других анахронизмах, какими бы эстетичными они ни были.

Внутри страны правительство США в основном является гигантской машиной по обработке платежей. Платежи должны продолжать идти. В идеале обязательства правительства США упрощаются и даже секьюритизируются. Ваша социальная пенсия может быть оценена как аннуитет с единовременной выплатой. Если нет, её можно моделировать как облигацию. Всё, что угодно, лишь бы вывести её из категории политического подарка, в которой она сейчас юридически находится.

Легко понять, что невозможно реструктурировать государство, не реструктурировав его финансы. А поскольку финансы государственного сектора неразрывно переплетены с частным сектором, всю финансовую систему приходится перестраивать сразу.

Легко описать конечную цель этой перестройки: свободный финансовый рынок, в котором (а) процентные ставки на всех сроках определяются спросом и предложением; (б) количество денег фиксировано; (в) нет неформальных гарантий (таких как «пут Гринспена» на фондовом рынке или «слишком крупный, чтобы обанкротиться» в банковской системе); (г) не существует «пассивного инвестирования» (на эффективном рынке ставят только спекулянты). Очевидно, это подразумевает на 100% новую систему цен.

Также легко описать ограничение, при котором необходимо прийти к этой системе: не должно быть существенных изменений в покупательной способности кого бы то ни было. По сути, правительству США нужно выкупить все свои неформальные гарантии и устранить необходимость управлять финансовыми рынками — процесс реструктуризации, требующий эмиссии большого объёма капитала (долларов). Но поскольку свободный финансовый рынок должен заново оценить финансовые активы, единственный способ это сделать — выкупить их и затем перепродать. Когда вы откроете свой портфель, вы увидите то же самое количество — но всё в долларах. Даже цены на недвижимость должны быть таким образом переустановлены.

Ликвидация финансирования всех фондов и некоммерческих организаций XX века сильно поможет перезапустить искусство, культуру, идеи и политику. Это не настоящие благотворительные или религиозные организации — те немногие, которые ими являются, легко выделить. Государство давало им налоговые субсидии, потому что они фактически являлись частью государства, действуя «в общественных интересах», но вне какого-либо государственного контроля. Их национализация — лишь признание их реального статуса. В переходный период единственными законными субъектами остаются физические лица и малые предприятия.

Вашингтон в целом занимается большим объёмом рутинного регулирования. Часть этого регулирования разумна. Часть — безумна. Поскольку трудно с первых принципов понять, что есть что, лучше нанять совершенно новый набор разумных людей, чтобы они написали новые разумные правила с нуля. Старые регуляторы, даже старые лоббисты и активисты, иногда могут быть полезны как подрядчики в этом процессе. Но ни одна из старых групп не может чем-либо руководить. Пока новые правила не готовы, старые продолжают действовать.

Поскольку включение парагосударственных органов автоматически включает и мейнстримную прессу (субсидируемую утечками и эмбарго), и университеты (субсидируемые исследованиями и наделённые правом формировать политику), эти мощные и опасные организмы должны быть обработаны жёстко и правильно. Корпоративные активы прессы переходят в новый Департамент информации; университеты — в новый Департамент знания. Наконец, требуется новый Департамент преподавания для консолидации начального образования под централизованным управлением.

Хотя от старого Департамента информации нельзя сохранить ничего, его необходимо заменить соответствующим государственным институтом с более высокими стандартами. В идеале, задолго до прихода к власти у партии уже должен быть такой орган. Победить старый режим на его собственном поле здесь нетрудно. В старых стандартах журналистики нет ничего плохого — их просто систематически искажали. Обновить их — значит победить их как можно сильнее.

(Свободу слова можно не ограничивать. Бывшим сотрудникам Департамента информации предлагается использовать свои по-прежнему серебряные языки на Substack или стать ютуберами, если им ещё есть что сказать. Поскольку у них больше нет ни инсайдов, ни источников, ни редакторов, ни эфирных частот, ни кабельных сетей, ни типографий, им придётся говорить что-то действительно интересное. И, разумеется, не ложное и не клеветническое.)

При восстановлении организованного поиска знания ни один новый режим не сможет избежать чрезвычайно трудной задачи — отличить науку от ненауки и даже псевдонауки, — всё это сегодня на высшем уровне проходит под названием «наука». Если мы применяем это слово ко всему строгому мышлению, оно должно включать также историю, экономику и политическую науку. Хорошая новость в том, что это ещё одна задача, которую партия может выполнить задолго до какого-либо контакта с властью. Но как может любой новый режим иметь Департамент знания, пока он не знает, что именно он знает? Это одна из проблем, которую партия должна решить задолго до того, как ей понадобится решение.

В целом, хороший способ заняться проблемой аудита науки — привлечь проверенных, зрелых учёных, как правило в возрасте от 25 до 40 лет, и, разумеется, политически надёжных (хорошо, что у нас есть настоящая политическая партия!), из более количественных и строгих областей. Математики могут на время отложить свои доказательства, чтобы внимательно посмотреть, куда движется физика, — а физики способны дать проверку реальности почти любой дисциплине. Аналогично, любой, кто овладел классическими науками, готов изучать историю и политику.

Никто не станет спорить, что американская система здравоохранения — это финансовая, административная и регуляторная катастрофа. Врачи хороши; технологии хороши. Но ни одна структурная часть не стоит сохранения. Всё нужно строить заново. Современной стране нужны три отдельные системы здравоохранения: благотворительный базовый уровень, финансируемый по подушевому принципу и не оплачивающий интеллектуальную собственность; стандартизированная система для среднего класса, основанная на страховых уровнях и оплачивающая интеллектуальную собственность; и полностью «ковбойская» исполнительная система для богатых, которая генерирует интеллектуальную собственность (экспериментируя на богатых).

Искусство, литература и гуманитарная сфера должны быть полностью перезапущены с нуля. Здесь решение простое: уничтожить все существующие институты — государственные и частные — в издательском деле и искусстве. Само искусство при этом не пострадает и пострадать не может. Даже если бы эти институты в целом были хороши, такое лечение не могло бы повредить искусству. Однако художественное лидерство — важный сигнал легитимности. Новый режим, уверенный в своей способности распознавать подлинное мастерство, может счесть вполне оправданным тратить деньги на поддержку искусства и литературы, чтобы установить подлинный стандарт вкуса.

Режим, который не проходит это испытание, становится посмешищем; но тот, который его проходит, будет одним из самых сильных в истории. Вспомните Новый курс и его отношения с искусством — или даже Европу после Второй мировой войны в XX веке. Чтобы победить олигархию, нужно превзойти её по её же собственным провозглашаемым стандартам.

Новый режим также наследует формально местную, но фактически национальную систему начального образования, которой старый режим долгое время тайно микроменеджерил. Начальные школы нельзя закрыть ни на год, ни вообще, но им понадобится полностью новая учебная программа. Понадобятся и новые стандартизированные экзамены для отбора в университеты; и они должны меняться синхронно с новой программой. Через четыре года каждый, кто поступает в элитные университеты, должен будет иметь четыре года изучения греческого и латыни. Почему бы и нет? Один из способов для новой элиты закрепить своё положение — установить такие стандарты, которым старая элита не сможет соответствовать.

Одним из показателей дееспособности любого нового режима является просто то, как быстро вы получите новые национальные номерные знаки. Сведение штатовских администраций (все 50 DMV и т.п.) — титаническая, но по сути рутинная административная задача. США переполнены подобными избыточными «умножениями на 50». Почти вся эта вариативность лишена какого-либо содержательного смысла. Федерализм в XXI веке — это в значительной степени просто шум.

Разумеется, одной из важнейших функций государства на федеральном и местном уровне остаётся правоохранительная деятельность. До конца первого дня нового режима он должен обладать прямой и реальной командной властью над каждым присягнувшим сотрудником правоохранительных органов в стране. На второй день каждый полицейский должен носить какой-то импровизированный знак новой цепочки командования — возможно, просто кусок синей малярной ленты, по украинскому образцу.

С этой экстренной реорганизацией полиции возникает и система чрезвычайных судов. Очевидно, что наивно думать, будто можно изменить судебную и процедурную систему, не заменив сами суды и судей. Некоторые из них, без сомнения, хорошие люди — но как это определить? Все они носят одинаковые чёрные полиэстеровые мантии — а это всего лишь одежда, и она не делает их ничем, кроме того, кем они являются.

В целом хороший способ укомплектовать новую систему — привлекать смежные, но более «жёсткие» профессии. Так же как физиков можно системно заменить математиками, судей можно системно заменить прокурорами или даже полицейскими. При этом стоит помнить, что даже в традиционно «среднеинтеллектуальных» профессиях, вроде полицейского, можно с помощью IQ-тестов отыскать скрытый талант. Возможно, среди сотрудников правоохранительных органов США найдётся всего тысяча человек с IQ выше 135 — но если собрать их всех в одной комнате, можно навсегда покончить с преступностью.

Однако нам нужны не только новые судьи, но и новые законы. Как можно отделить персонал от процедур? Сохраняешь одно — сохраняешь и другое. К счастью, американцы, похоже, наконец утратили прежнее, почти рефлекторное римское благоговение перед своими древними горами пергамента. Большая часть этого наследия — вовсе не почтенный древний пергамент, а просто устаревший хлам из XX века и бюрократия. А в стране с таким дефицитом элементарного порядка само понятие закона выглядит несколько издевательски. Соединённые Штаты Америки куда меньше отличаются от «Соединённых Штатов Мексики», чем им хотелось бы думать.

Переходный период не может даже делать вид, что уважает старую правовую систему. На этих условиях невозможно вообще ничего. Переход должен происходить в рамках простой чрезвычайной правовой системы, рассчитанной на скорость и гибкость: военного положения. Военное положение — нечто промежуточное между законом и простым порядком — делает особый акцент на личном усмотрении и ответственности судей. По мере стабилизации перехода его можно заменить новой правовой архитектурой, разработанной лучшими философами права партии — возможно, в большей степени опирающейся на римское право, чем на англосаксонскую традицию. Если не знаешь, как избавиться от вируса, — просто запусти другую операционную систему.

Политическая нелепица под названием «ограниченное государство» (Ограниченное кем? Те, кто его ограничивает, — разве они не часть самого государства?) должна быть полностью отброшена, чтобы переход был успешным. Отказ от этой иллюзии означает и отказ от некоторых представлений о «свободе», которые на деле ведут лишь к беспорядку, анархии и тирании. Прежде всего — от идеи, будто суверенному государству не нужна или вообще не присуща никакая система «национальной идентичности».

На самом деле такая система у нас уже есть. Просто она стрёмная. Она устроена примерно так же, как если бы вашим паролем был ваш логин — и прочие решения, которые, возможно, казались разумными в 1930-е годы. Она порождает такие проблемы, как «кража идентичности», которая в 2025 году должна быть столь же архаичной, как кража лошадей. В основе всего этого лежит идея, будто ослабление суверенитета — способ защитить свободу. На деле всё наоборот: только порядок защищает свободу. Всякий раз, когда в мире укореняется раковая опухоль анархии, результатом становится тирания, а не свобода.

Вот почему в новом режиме каждый получает CLEAR. Вам сканируют радужку глаза. Бесплатно. Вы также получаете бесплатный ДНК-профиль. И, наконец, бесплатный астрологический отчёт от ИИ расскажет вам, что означают ваши отпечатки пальцев.

В XXI веке у вас нет права быть неизвестным государству. Просто нет. Если новое государство решает не «видеть как государство» (говоря словами Джеймса С. Скотта), то это вообще не государство. У него нет уверенности в собственной миссии. Ему никто не будет доверять. И не должен доверять — поэтому оно неизбежно будет свергнуто, если вообще успеет возникнуть. Единственный способ не иметь злонамеренного государства, которое злоупотребит этой властью, — это не иметь злонамеренного государства. Либертарианцы, у вас сейчас что — не злонамеренное государство? О чём вы вообще думаете?

Более того, недостаточно просто физически идентифицировать американцев. Необходимо их социально классифицировать.

Извини, Америка: если тебе не хотелось, чтобы это стало необходимым, стоило подумать о том, чтобы быть Исландией. «Видеть как государство» — значит видеть реальность, а не иллюзии.

Иллюзия, будто Соединённые Штаты в каком-либо смысле являются однородной страной или «объединены нашими ценностями» и тому подобным, — это чистейшая галлюцинация. Прежде всего нам нужно свернуть с этой дорожки — и либералам, и консерваторам. Я не понимаю, как люди в это вообще верят. Я мог бы выпить литр аяуаски и не быть настолько «под кайфом». Как вообще это возможно.

Объективно никакого «американского гражданина» не существует. Этот кусок бумаги не соответствует никакому содержательному обобщению о людях. (Можно утверждать, что так было всегда на протяжении всей истории англоязычной Северной Америки. Сегодня штаты — просто ярлыки. Впрочем, так было не всегда.)

Как же государство XXI века должно классифицировать людей внутри своих границ?

Во-первых: как и в любой стране во все времена, есть два типа людей — функциональные и нефункциональные. Если человек по какой-либо причине не является функциональным членом общества, его необходимо либо взять на содержание, либо реабилитировать, либо поместить в соответствующее учреждение. Очевидно, что от вас не требуется быть функциональным — будь вы молоды, стары или больны, — если вы находитесь в функциональной семье или иной структуре, готовой нести за вас ответственность.

Идеальный режим будет обладать программой реабилитации настолько эффективной и разумной, что люди будут проходить её просто потому, что их не устраивает их текущее положение в жизни. Вот она — настоящая «страховочная сетка»: любой взрослый может прийти, условно, на почту и заявить государству, что он больше не хочет самостоятельно управлять своей жизнью. За ним приедут. И всё будет в порядке. Условия просты: он отказывается от всей своей свободы. С ним обращаются как с ребёнком. Он делает то, что ему говорят. У него нет возможности принимать плохие решения. Он живёт в закрытом, однородном сообществе под полным наблюдением. Освоив новые навыки (соответствующие его способностям) и сформировав новые привычки, он возвращается в функциональное общество — в идеале через год-два.

Компетентное государство, при наличии достаточного спроса на труд (об этом ниже), способно реализовать такую систему для любого психологически нормального человека. Разумеется, не все люди психологически нормальны. Шизофреники и психопаты должны находиться в защищённых учреждениях. Людям с инвалидностью, не имеющим семейной поддержки, требуются обычные институциональные формы ухода. Странное разрушение учреждений с высоким уровнем поддержки — одно из самых необъяснимых отклонений позднего управления XX века. Встреча с шизофреником на улицах Беркли должна быть столь же редким явлением, как встреча с пумой.

Но есть и вторая ось классификации: современные и традиционные.

Даже среди функциональных людей XXI века есть два типа, живущих принципиально по-разному: как самостоятельные атомы в либеральном, индивидуалистическом обществе; или как члены традиционного сообщества, подчиняющиеся его правилам и авторитету. Оба эти способа жизни в XXI веке легитимны, и государство должно их уважать и поддерживать.

Однако важно не размывать границу между ними. Разрушение традиции и традиционных социальных и политических структур — возможно, самый разрушительный порок современной государственной системы. Когда мы смотрим на успешные традиционные подсистемы в современном мире (например, амишей), мы видим, что все они поддерживают полную социальную изоляцию от современного мира — а иногда и от технологий. Традиционная автономия была бы гораздо устойчивее, если бы государство её поддерживало, а не постоянно подтачивало.

Если вы, по сути, современный человек, закончивший университет, то государству почти нет дела до вашего этнического, семейного или национального происхождения. По определению вы — продуктивный член общества. Вы способны обеспечить себя и не создаёте проблем для других. Но эти критерии не факультативны. Если вы перестаёте им соответствовать, наступает время реабилитации.

Если же вы не такой человек, то почти наверняка у вас есть сильная привязка к какой-либо конкретной исторической культуре — иностранной или местной. Если эта культура хоть сколько-то сохранена, у неё будут сообщества и лидеры — чаще всего религиозные, политические, а иногда и криминальные. В идеале государство вообще не взаимодействует с вами напрямую — оно взаимодействует с вашим сообществом через его собственные институты.

Как человек, живущий в сообществе, ваше сообщество и есть ваше государство. Вы не платите налоги напрямую. Вы платите своему пастору, имаму или иному лидеру — а уже он платит налоги. Если вы создаёте негативные внешние эффекты для общества вне вашего сообщества, штраф платит он. Можно не сомневаться, что он потом на вас отыграется — и у него есть для этого все полномочия. Ваши дети не ходят в государственные школы — они учатся в школах сообщества. Государство проводит лишь базовые проверки, чтобы убедиться, что там не преподают что-то совсем безумное.

В целом лидеры традиционных сообществ должны взаимодействовать со светским государством, чтобы гарантировать, что их сообщество остаётся активом, а не обузой. Оно, безусловно, должно быть экономически полезным. И оно не должно создавать социальных проблем. Повторяющиеся негативные эффекты будут замечены. Если, скажем, не мусорить не входит в ценности общины амишей, это должно стать её ценностью — иначе амиши окажутся в автобусе, отправляющемся обратно в Германию.

Ни один упорядоченный новый режим не может терпеть случайных иностранцев, болтающихся без дела и перебивающихся случайными заработками — или чем похуже. Однако в большинстве западных стран существует множество различных диаспор. Если человек (напомню, происхождение космополита по определению не имеет значения) не может найти сообщество, готовое его принять, значит, он, по сути, связан с какой-то другой страной — и должен просто вернуться туда.

Если сообщество иностранного происхождения в целом не является активом для государства и общества и не способно им стать, наступает время переселить его целиком. Для серьёзного государства это вовсе не сложная задача. Это не требует никаких масок и ночных облав. Это полностью организованный и спланированный процесс, без хаоса и жестокости.

Наконец, любой, кто унаследует власть над правительством США, унаследует и его обширную сеть тюрем. Разумеется, среди заключённых есть настоящие психопаты, серийные убийцы, насильники детей и прочие. Но это не главная проблема большинства сидящих там людей. В основном они оказались там потому, что принадлежат к криминальным субкультурам — и в какой-то момент просто попались.

Эти криминальные субкультуры существуют как внутри тюрем, так и вне их. У цивилизованного общества нет ни малейшей причины их терпеть. В каком-то смысле крайние левые правы, называя эту сеть тюрем архипелагом: большинство этих людей — своего рода военнопленные. А выиграв войну, обычно можно отпустить пленных — с определёнными мерами предосторожности.

Классические уличные банды имеют рыхлую организацию и, как правило, привязаны к определённым территориям и сообществам. Передача строгого надзора за преступниками — даже за целыми криминальными субкультурами — лидерам сообществ может стать способом безопасно демонтировать эти дистопии. Попробуй-ка вести «гангстерскую жизнь», когда ты весь день работаешь в бригаде озеленителей, половину дохода забирает твой пастор, к запястью у тебя прикреплён маячок, а мочу у тебя проверяют каждую неделю. Успокойся, работай и наслаждайся обильной любовью Иисуса. Какая разница, участвовал этот человек в перестрелке в 2015 году или нет? Важно дать ему структурированную жизнь, в которой он сможет развиваться и больше никому не причинит вреда. (Но если его преступления доказывают, что он действительно врождённый психопат, — это другой случай. Моё мнение, как и у большинства обществ в истории, таково: психопатов следует казнить.)

Управление экономикой с тем, чтобы спрос на труд соответствовал его предложению, — одна из ключевых задач любого нового режима, хотя решить её сразу невозможно. В эпоху LLM и всё более способной робототехники трудно понять, в каких навыках большинство людей вообще сможет превосходить машины — если такие навыки останутся. Но назначение экономики — не только потребление, но и производство. Людям нужно не только потреблять, но и производить.

Проблема заключается не только в объёме спроса на труд, но и в его качестве. В гипертехническом будущем жизнь превращается в видеоигру, в которую мы все вынуждены играть. Нет причин, чтобы она была изнурительной, но есть все основания считать, что она будет сложной — и даже опасной. Лёгкая и безопасная игра — плохая игра.

В целом могут потребоваться ограничения на автоматизированные или импортируемые товары, которые можно производить ремесленными способами, требующими квалифицированного труда высокого качества, которому можно обучить большинство людей и который они могут даже получать удовольствие выполнять. Это может быть необходимо, чтобы избежать мрачного социального и политического будущего, в котором повсюду окажутся «лишние рты». Технологический прогресс следует использовать для того, чтобы больше людей занимались тем трудом, к которому они предназначены, — а не для производства всё новых бессмысленных излишеств, распределяемых либо неравномерно, либо бюрократически.

Здесь мы переходим к более долгосрочным принципам нового режима. Но, разумеется, любой замах должен доводиться до конца. У нас больше нет роскоши играть осторожно. Поэтому даже в краткосрочной перспективе критически важно иметь ясное представление о далёком будущем.

Заключение

Политика — это искусство возможного. Возможно ли всё это? Возможно ли хоть что-нибудь из этого?

С точки зрения пользовательского опыта партийная политика XXI века, основанная на приложениях, одновременно проще и увлекательнее нашей устаревшей, вещательной политики XX века.

Проще — потому что можно перестать притворяться «гражданином», перестать «поддерживать организации» и даже перестать читать «новости». Кому какое дело. Всё это — просто развлечение. Никому не важно, насколько вы «осведомлены». Всё ваше кантианское стремление оказать позитивное влияние на мир делегируется партии. «Эффективный альтруизм» означает — поддерживай партию.

И веселее — потому что это ощущается более реальным. Потому что это и есть более реальное. Потому что это именно то, чем себя и объявляет: теневое правительство, цель которого — захватить реальное правительство.

Главное препятствие для принятия этой программы в том, что она требует полностью отказаться от всех представлений и иллюзий, с которыми вы выросли. Она требует полностью отбросить всю американскую политическую мифологию — либеральную, консервативную или либертарианскую. Она требует интеллектуального скачка к позиции настолько далёкой от мейнстрима, что большинство людей даже не способны её вообразить.

Есть два способа смягчить этот удар. Первый — страуссианский: вести людей по этому пути, не говоря им, куда именно они идут. Как может заметить любой читатель этого текста, я совсем не страуссианец. Я просто не думаю, что это работает в наши дни. Люди, которые проникают в старый режим страуссианским способом, откладывают момент раскрытия своих реальных намерений до тех пор, пока он вообще не наступает. То же самое происходит и с теми, кто создаёт новые организации по страуссианской логике: тайный план остаётся тайным — и потому так никогда и не становится планом. Помимо всего прочего, любой обман недостоин стороны, претендующей на истину, и лишь ослабляет её в борьбе.

Другой путь — осознать, что когда одна дверь закрывается, другая открывается. У американцев больше нет той коллективной политической добродетели, которая позволяла бы им поддерживать федеративную республику XVIII века, национальную республику XIX века или прогрессивную республику XX века. Эти формы правления не работают и не могут работать в XXI веке — просто потому, что изменился сам характер и состав населения. Печально. Но когда одна дверь закрывается, другая открывается.

Сведение политики к социальной сети с элементами дополненной реальности — в XXI веке выглядит вполне логично. Как и требование отбросить все дорогие сердцу старые политические мифы — более того, осквернить их, поддержав их прямую противоположность. Ни в чём я и мир, в котором я вырос, не были столь единодушны, как в том, что худшая форма правления — это однопартийное государство. Что объединяло Гитлера и Сталина? Именно это. Либералы, консерваторы и либертарианцы здесь полностью согласны.

И все они ошибаются. Мы все ошибаемся. Америка ошибается. Весь Запад ошибается. Империя после 1945 года ошибается. Империя до 1939 года тоже была ошибкой. Именно поэтому Китай, Дубай и Сингапур сегодня полностью обходят нас по качеству управления. Эти места должны были бы быть сонными окраинами. Вместо этого они обыгрывают нас в нашей собственной игре — и никто в Гарварде или Йеле не может объяснить почему. Это способ, которым история даёт понять: ни одна империя не вечна, и что-то новое уже на подходе.

Когда одна дверь закрывается, другая открывается. Ни одно общество в истории не было настолько пропитано легкомысленным, ироничным нигилизмом. Наши предки приписывали это качество Римской империи. Но поздние римляне нам и в подмётки не годятся по части легкомысленного, ироничного нигилизма. На нашем фоне они выглядят пуританами. Мы способны смеяться над чем угодно. Удивительно даже, что у нас ещё нет телешоу, где людей убивают в прямом эфире. Оно ещё появится. Выйдет на Rumble. Будет гигантским хитом.

Политика в формате «мобилизации через приложения» — и проста, и увлекательна. Сложность в другом: отпустить нашу старую политику XX века. Удивительно большая доля эго привязана к идее, что наш «кролик 1930-х» — этот древний, паршивый, разжиревший зверь, безголовый зомби личной империи Рузвельта — это не просто кот, а вообще лучший из всех возможных котов. Вы искренне считаете себя высшим ценителем кошек, владельцем самой уникальной кошки в истории. И что — вы должны заменить это выдающееся животное на какого-то случайного дворового полосатого кота из приюта? На какого-нибудь злого, некастрированного уличного кота с кошачьим СПИДом? Да он вас заразит кошачьим СПИДом.

И всё же — когда одна дверь закрывается, другая открывается. Почему нет? Почему бы не получить кошачий СПИД? А вдруг он опасен только для кошек? Это очень даже безобидно. Отличный повод для знакомства. Подходишь к девушкам, называешь своё имя. Потом говоришь, что у тебя кошачий СПИД. Не переживай, это безвредно. Даже через поцелуй не передаётся. У тебя тоже есть кот? Может, тебе стоит провериться. Я читал, что даже красивые девушки могут подхватить кошачий СПИД...

И, конечно, как только «клиент» купился на кошачий СПИД, ты уже готов объяснить, что на самом деле твой кот — настоящий кот, без всяких этих ретровирусов, и вообще лучший кот в истории. К тому же это именно кот, а не кролик, и никаких «сюрпризов в хлопьях» не будет... Вот так и продаётся радикальная политика зумерам. Политика — это продажи, это секс. Зумеры, перед вами мир, который нужно завоевать. Ну или хотя бы столетие. Продавайте — но и реально делайте.